Каталог :: Литература

Доклад: И.С. Тургенев в Буживале

                       Жизнь и творчество Тургенева                       
                           в БУЖИВАЛЕ (Франция)                           
                      Автор: Степура Антон Юрьевич.                       
     Студент МАТЕМАТИЧЕСКОГО КОЛЛЕДЖА 
     

БУЖИВАЛЬ

«Мы с Виардо приобрели здесь прекрасную виллу — в трех четвертях часа езды от Парижа, я отстраиваю себе павильон, который будет готов не раньше 20 августа,— но где я немедленно поселюсь... Я езжу в Париж три раза в неделю». Это писано летом 1875 года. «Здесь» — Буживаль, недалеко от Сен-Жермен, на берегу Сены. Видимо, купили они сообща. Вилла называлась «Ясени». С набережной ворота вели в парк. (Они и ныне существуют. На них доска с обозначением, что тут жил «знаменитый русский романист Иван Сергеевич Тургенев».) Две дороги, усыпанные песком, подымались вверх к дому. Вокруг кусты, зелень, чудесные ясени, плакучие ивы. Как и в Бадене, много воды. Она скопля­лась в бассейнах, бежала ручейками, среди бегоний, фуксий по лужайкам, мшистых огромных деревьев. Глав­ный дом, где жили Виардо, наверху. У Тургенева неболь­шой деревянный домик в швейцарском духе, недалеко от дома — все в цветах, зелени. В нижнем этаже дома столовая и гостиная. Выше большой кабинет, много книг, картин, мебель обита темно-красным сафьяном. Из углового окна вид на Сену — на ней те же баржи, что и теперь, лодки, кабачки под ивами и тополями. Зеленые луга, коровы. Голубизна далей — тогда все было просторней, более деревенское. Еще этажом выше — спальня и комната для гостей. Сюда выезжали каждую весну из Парижа, с rue de Douai, в каретах, медленно и основательно кативших по шоссе, с сундуками, баулами, картонками — на все лето. (Как бы парижское Нескучное или Царицыно.) Лишь ноябрьские туманы загоняли в город. Собиралась вся семья: семидесятипятилетний Луи Виардо, Полина, дочери — Клавдия Шамеро и Марианна Дювернуа, сын Поль. Приезжал — возвращаясь из Карлсбада с леченья или из России (там бывал чуть не каждый год),— Тургенев. Случалось, что и ученицы Ви-ардо жили тут в пансионе по соседству. Жизнь шла тихая, старчески-закатная, Тургенев, как всегда, работал. К Буживалю имеют отношение «Сон» «Рассказ отца Алексея» и позднейшие «Клара Милич» «Стихотворения в прозе», предсмертные наброски Осенью 76 года здесь переписывалась «Новь» — и очень многие письма помечены Буживалем (Тургенев всегда тщательно означал даты и место — любил, чтобы и ему указывали их). Видишь его здесь полубольным и грустным, с по­дагрою, нередко в пледе, медленно прогуливающимся по парку (в лучшие относительно годы, до последней бо­лезни) . Очень это не похоже на его молодость в Куртаве-неле, но ни от чувств Куртавенеля, ни от самого поместья ничего более не осталось. К молодости, красоте тяготение неизбывно. Вот Диди расставляет у него в кабинете, рядом с окном на Сену, кисти, краски на мольберте, тут для нее поставленном. Это видная молодая женщина с черными блестящими волосами, острыми чертами лица, глубокими синими глазами. Обликом напоминает мать. Она тоже умеет петь — Полина обучала ее. Но занимают больше кисти, краски. Диди с детства рисует. В годы Бадена дарила Тургеневу ко дню рождения «Святое Семейство» — здесь пишет пейзажи, натюрморты. Тургеневу нравится, что она близ него. Может быть, он дает ей советы, критикует, хвалит. Снизу, с крокетной площадки, тоже молодые голоса, щелкают шары, смех: ученицы забавляются не столь веселой игрой. Накидывая на плечи пестрый плед — летом нередко холодно — спускается он вниз и под ясенями садится на скамейку, смотрит, как играют. Ученицы разноплеменные: южная красавица Гаргани — венгерка; мечтательная Фермерн, чудесное контральто — немка. Ромм — русская. Все как на подбор высокие, стройные. В Париже, увидав их раз в салоне Виардо, Тургенев окрестил всю тройку «ана­баптистами» из «Пророка» — так и осталось за ними название. Опять похоже на Лаврецкого и молодежь, только не в Орле на Дворянской, а на латинской земле, и Лаврецкому шестьдесят лет. Анабаптисты относят к нему с благоговением — это великий писатель, такой приветливый и грустный человек, даже такой красивый, несмотря на возраст. Возможно, и он тряхнет стариной, сыграет партию, да вряд ли барышни решатся обыграть его. Хотя боязни к нему нет. Кому он страшен? Кого обижал из малых сих? (Не то что Виардо: от нее, случа­лось, плакали статные ученицы — потом мирились, цело­вались — до ближайшей ссоры.) Долго ему под ясенями, однако, не усидеть. Из дому бежит прислуга.Господина Тургенева спрашивают... Или: — Приезжая дама очень хочет видеть по делу госпо­дина Тургенева. Это соотечественники. Виардо не особенно их ласково встречает, все-таки они просачиваются. Может быть, молодой, рыжеватый, с бородкой клочьями и в косово­ротке народник, будущий Златовратский, приехал «озна­комиться со взглядом нашего знаменитого писателя на революционное движение», выяснить окончательно, «как он относится к прогрессу» — и заодно пожурить за «по­степеновщину», за то, что в «Нови» «недостаточно выведе­но положительных типов» и т. д. — В России назревают события,— осведомляет юнец.— В Петербурге сейчас два правительства: одно — в Зимним дворце, другое — в конспиративной квартире исполнительного комитета... Все это Тургенев знает, но ничего не поделаешь, надо слушать. Он полулежит — громадный, с серебряной голо­вой, кутает ноги пледом. — Вы уж меня извините,— говорит высоким, прише­петывающим тенором,— за такую позу. Больной старик... Да, да, я преклоняюсь пред самоотвержением русской молодежи. Я вам очень благодарен за ценные указания. Разумеется, я сделал в «Нови» промах... Посетитель оглядывается по сторонам. Видимо, об­становка его смущает, и собственная косоворотка, и бо­родка козлиная. — Вы здесь вдали от гущи жизни. Для уловления нарождающихся типов необходимо быть, так сказать, внутри, а не вовне... Это больное место Тургенева. За «гущу», за якобы «измену» родине («променял на Францию») кто только не корил его? (А когда умер Флобер и попробовал Тургенев собирать на памятник ему в России, эта милая Россия в ярости на него набросилась!) Может случиться, что народник вытащит-таки из-под полы, пыжась и краснея, трубочку рукописи, где «выведе­ны» в поучение Тургеневу и «положительные» типы будет рассказано, как честная учительница с не менее честным учителем ушли в народ и что из этого по­лучилось. Терпелив Тургенев. Прочтет, одобрит, перешлет Стасюлевичу — нельзя ли «тиснуть» в «Вестнике Европы»? Из своих средств даст аванс... (Одна из причин нелюбви Полины к землякам.) Или же не народник, а щебечущая дама дожидается. Под вуалькой, в джерси, с турнюром и юбкой в воланах. — Иван Сергеевич, я такая ваша поклонница... по­звольте представиться... обожаю ваш талант, мне бы хотелось автограф. Это — в лучшем случае. А то — похлопотать за сына. Его надо поместить в гимназию, на казенный счет, так вот не может ли он дать письмо... При его имени... с его изве­стностью. — А сколько лет вашему сыну? Тургенев берется за перо. — Пятый пошел. — Ну, в таком случае не возьмут. — Ах, знаете, я на всякий случай вперед. Нахожусь проездом в Париже, думаю: надо навестить Ивана Серге­евича, он такой добрый, а Олег подрастет, ему пригодится рекомендательное письмо. Да заодно и подпись знамени­того писателя. Вероятно, не так уж благословлял в сердце своем «Иван Сергеевич» разных мамаш и Олегов, но письма писал, пока в дверь не стучала твердая рука Виардо: конец аудиенции, господина Тургенева ожидают к завтраку (или к обеду, или еще что). Вечером вист — одно из приятных для него развлече­ний. А 18 июля в доме праздник: день рождения Полины. (В Баден он всегда приезжал к этому времени из России. В Буживале не совсем так.) Разумеется, делает Тургенев подарок: за несколько дней катит в карете в Париж, в Salle Drouot. Там он за­всегдатай. Его кличка Grand Gogo russe (большой русский простофиля). Это значит, что нетрудно его облапошить — и действительно, нет ничего легче. Он разыщет какую-нибудь камею, шаль, миниатюру. Переплатит, робко свезет домой. Подарок будет принят с царственным благоволением, как самоочевидный шаг. Черные глаза лишний раз блеснут. Лишний раз поцелует он красивую некогда руку. И анабаптисты не отстанут. К торжественному дню заказывают они в Париже огромнейший букет красных роз, букет-монстр, чтобы умилостивить госпожу. К ним присоединяются еще две ученицы — подношение от пя­терых. Полина все-таки дает утром урок. Стучат. Въезжает целый куст роз. Она сразу понимает, в чем дело, но слегка играет: хмурится, делает недоуменное лицо... За дверьми шепчутся остальные четыре девицы. — Что такое? Откуда это? В букете пять визитных карточек. Она медленно вынимает их, по одной, медленно, как бы плохо разбирая, читает. — Ну какие глупые, что это за пустяки! Но анабаптисты уже ворвались, виснут на ней, це­луют. Разумеется, парадный обед, с шампанским, индейка­ми, мороженым. Вечером гости. Ученицы будут петь. Может быть, и Полина вспомнит былое, остатками знаме­нитого голоса споет «О, только тот, кто знал свиданья жажду...» — сверкнет непогасшими глазами, вновь одно сердце взволнует. А потом кончится этот день. Один останется Тургенев у себя в chalёt — как и всегда. В угловом окне, над Пари­жем, бледное зарево. Летние звезды в небе. Лампа под зеленым абажуром на столе. Как некогда в Куртавене-ле — шум крови в ушах, шорох — неумолкаемый лепет деревьев, капля падает с легким серебристым звуком. Тончайшее сопрано комара. И — ощущение ушедшей жизни. В полночь было страшновато в уединенном Куртаве-неле, могло пригрезиться что-нибудь, почуяться. Но тогда — молодость. Хоть ненадолго — да увенчанная лю­бовь. И тот неведомый мир, чуть приоткрывавшийся, был Далеко: едва давал о себе знать. Теперь он рядом. Совсем приблизился, как кошмар «Сна». Тайные силы, грозные и недобрые, может быть, и могли заколдовать и покорить ему ту, около которой (в неравной борьбе) прошла жизнь. Но вот не заколдовали. Не обратно ли? Не им ли овладе­ли — приковали к «краешку чужого гнезда»? Возможно, встанет monsieur Tourgueneff, в тишине ночи обойдет сад и, вернувшись, запишет у себя в дневнике: “Самое интересное в жизни - смерть”. Литература: Весь ТУРГЕНЕВ – (1942 год издания)