Каталог :: Литература

Сочинение: Гроза - Кризис патриархального мира и патриархального сознания

     Гроза
Кризис патриархального мира и патриархального сознания остается в центре
авторского внимания и в «Грозе». Но в этой драме Островский придает
проблеме совершенно иное звучание, рассматривая ее под принципиально новым
углом.
Классицистическая «окаменелость» персонажей глубоко соответствует всей
системе патриархального мира. Это его неспособность к изменениям, его яростное
сопротивление любому чужеродному элементу порабощает всех, входящих в круг
патриархального мира, формирует души, неспособные существовать вне его
замкнутого круга.
Безразлично, нравится им эта жизнь или нет - в другой они жить просто не
сумеют. Герои пьесы принадлежат к патриархальному миру, и их кровная с ним
связь, их подсознательная от него зависимость - скрытая пружина всего
действия пьесы; пружина, заставляющая героев совершать по большей части
«марионеточные» движения, постоянно подчеркивать свою несамостоятельность,
несамодостаточность. Образная система драмы почти повторяет общественную и
семейную модель патриархального мира. В центр повествования, как и в центр
патриархальной общины, помещены семья и семейные проблемы. Доминанта этого
малого мирка - старшая в семье, Марфа Игнатьевна. Вокруг нее группируются на
различном отдалении члены семейства - дочь, сын, невестка и почти бесправные
обитатели дома: Глаша и Феклуша. Так же «расстановка сил» организует и всю
жизнь города: в центре Дикой (и не упомянутые в пьесе купцы его уровня), на
периферии - лица все менее и менее значительные, не имеющие денег и
общественного положения.
От мира, Калинов отгородился столь прочно, что вот уж больше века не
проникает в город ни одно веяние живой жизни. Посмотрите на калиновского
«прогрессиста и просветителя» Кулигина! Этот механик-самоучка, чья любовь к
науке и страсть к общественному благу ставят его на грань уродства в глазах
окружающих, все пытается изобрести «перпету-мобиль»: он, бедняжка, и не
слыхал, что в большом мире давным-давно доказана принципиальная невозможность
вечного двигателя. Он вдохновенно декламирует строки Ломоносова и Державина,
и даже сам пишет стихи в их духе... И оторопь берет: будто не было еще ни
Пушкина, ни Грибоедова, ни Лермонтова, ни Гоголя, ни Некрасова! Архаизм,
живое ископаемое - Кулигин. И его призывы, его идеи, его просветительские
монологи об общеизвестном, о давно открытом кажутся калиновцам безумными
новшествами, дерзостным потрясением основ.
Ни громоотводы, ни Ломоносов, ни вечный двигатель Калинову не нужны: всему
этому попросту нет места в патриархальном мире. А что же происходит за его
границами? Там бушует океан, там разверзаются
бездны - словом, «Сатана там правит бал». В отличие от Толстого, полагавшего
возможным параллельное и независимое существование двух миров:
патриархального, замкнутого на себе и неизменного, и современного, постоянно
меняющегося, Островский видел их принципиальную несовместимость, обреченность
застывшей, не способной к обновлению жизни. Сопротивляясь надвигающимся
новшествам, вытесняющей его «всей стремительно несущейся жизни»,
патриархальный мир вообще отказывается эту жизнь замечать, он творит вокруг
себя особое мифологизированное пространство, в котором - единственном - может
быть, оправдана его угрюмая, врачебная всему чужому замкнутость.
Вокруг Калинова творится невообразимое: там с неба падают целые страны,
населенные кровожадными народами. Там живут люди «с куриными головами»; там
вершат свой неправедный суд султан Махнут персидский и султан Махнут турецкий
«Нечего делать, надо покориться! А вот когда будет у меня миллион, тогда я
поговорю». Этот миллион даст Кулигину на судилище «право сноса», будет самым
веским аргументом в его пользу. А пока миллиона нет, умница Кулигин
«покоряется». Покоряются, ведя свою тихую обманную игру, все: Варвара, Тихон,
лихой Кудряш, покоряется затянутый уже в замкнутое пространство Калинова
Борис. Катерина же покориться не может. Выродившаяся в патриархальном
сознании, в вере, ее ощущение вины и греха, прежде всего - личностное; она
верует и кается с пылом первых христиан, не закостеневших еще в религиозной
обрядности. И это личностное восприятие жизни, Бога, греха, долга, выводит
Катерину из замкнутого круга и противопоставляет ее калиновскому миру. В ней
увидели калиновцы явление куда более чужеродное, чем горожанина Бориса или
декламирующие стихи Кулигина. Потому Калинов и организовался в судилище над
Катериной.
В блестящем этюде «А судьи кто?» В. Турбин тонко исследует тему суда в
«Грозе»: «Никого не хочет судить Кулигин. С усмешкой уклоняется от роли судьи
простушка Варвара: «Что мне тебя судить? У меня свои грехи есть. « Но не им
противостоять, охватившему Калинов, массовому психозу. А психоз разжигают две
мельтешащих на сцене чудачки: странница Феклуша и барыня с лакеями. «
Феклушины повествования о Махнутах и людах с песьими головами представляются
Турбину важнейшим элементом поэтики пьесы: «И глядятся друг в друга, будто в
зеркало, два мира: фантастический и реальный. И опять мы встречаемся со
сборищем монстров, кентавров. Правда, на сей раз их причудливые, не фигуры -
только фон, на котором, по мысли скиталицы-странницы. Яснее выступает
праведность суда, творимого здесь, в Калинове. Этот суд затаился в ожидании
жертвы. И жертва является: в раскатах грома, в сверкании молнии раздается
естественное, честное слово. Грех один из главных страхов человека. А что
будет дальше. Судить любит каждый, а на месте грешника любому страшно. В
Калинове грешникам пощады нет.
            Гонимая в бездну, грешница уходит из жизни.