Каталог :: Литература : русская

Сочинение: Бабель

     Рецензия на рассказ И. А. Бабеля «Линия и цвет».
Имя И. А. Бабеля часто ассоциируется со сборником рассказов «Конармия», с
темой гражданской войны, и немногие пытаются выйти за рамки сложившегося
стереотипа. А ведь XX век в искусстве, особенно в русской литературе,
характеризуется удивительной неоднозначностью, многомерностью содержания,
сложностью форм. Именно в Советской России появляются такие художники, как
Маяковский, ищущий новую форму, но наполняющий ее вечным содержанием,
несмотря на попытки уйти от вечного, и Есенин, загадка жизни и творчества
которого до сих пор мучает исследователей, и Булгаков, преподнесший тему
гражданской войны в «Белой гвардии» так, что до сегодняшнего дня этот роман
восхищает не только читателей, но и критиков. Бабель пишет свои рассказы в
тот же исторический период, его произведения появляются на фоне признанных
сегодня творений. И неужели может он быть так однозначен, как принято
считать, неужели цель его – лишь в описании исторических событий? Рассмотрим
один из его рассказов. Остановимся на произведении, не входящем в «Конармию».
Итак, рассказ «Линия и цвет». Он привлекает уже названием: цвет и линия– две
неизменные составляющие любого произведения искусства. Эстет-читатель
предчувствует что-то, отличное от рассказов «В щелочку», «Мама, Римма и Алла»
и других,  которые, несмотря на уверения исследователей о том, что они лишь
попытка писателя «заглянуть за край» (по выражению Г. Белой), узнать все о
человеке, будут нестерпимо скучны своей моралью искателю красоты, а иному
последователю «чистого искусства» покажутся примитивно пошлыми.
«Линия и цвет» - перед читателем не просто рассказ, а рассказ-эссе. И, т.к.
автор не указывает жанр произведения, обоснуем такое предположение. Эссе –
это небольшое прозаическое сочинение свободной композиции на частную тему,
трактуемую субъективно. А что читатель видит в предложенном рассказе? Герой
встречает в санатории Олилла А.Ф.Керенского и, гуляя с ним по «саду
очарований, в неописуемом финском лесу», обнаруживает, что его собеседник
близорук. На предложение рассказчика купить очки, чтобы видеть мир в линиях,
Керенский возражает, говоря, что линия примитивна по сравнению с «мечущимся
океаном» цветов. Завершает произведение автор размышлением о судьбах людей,
находящихся во власти близорукого, почти слепого «хозяина».
Мы видим все черты эссе: композиция напоминает скорее о зарисовке, чем о
выверенном литературном произведении, хотя в ней можно выделить экспозицию
(первые четыре абзаца) и завязку, но ни естественной кульминации, ни развязки
мы не обнаружим – характерная для эссе незавершенность. Субъективность в
раскрытии темы несомненна – не зря позиция рассказчика, отражающая авторскую,
преподнесена читателю в контрасте с мнением Керенского и выраженным на уровне
художественных приемов, а не содержания, его отрицанием. Объясним утверждение
об отрицании рассказчиком позиции Керенского. Во-первых, обратим внимание на
начало рассказа: с Керенским рассказчика знакомит некий «присяжный поверенный
Зацареный», о котором известно, что его дружбой дорожит «великий князь»,
который «ходил по улицам Ташкента нагишом, . ставил свечи перед портретом
Вольтера, как перед образом Иисуса Христа». Через такую сложную, и, пожалуй,
громоздкую, систему зеркал, герой эссе Керенский, кроме своей исторической
роли, сообщаемой читателю фамилией, получает еще и некоторый темный, почти
отрицательный оттенок – первый знак несовместимости с рассказчиком и автором.
Два следующих абзаца, акцентированные анафорой «итак - Олилла», рисуя нам
самого рассказчика человеком утонченным, умеющим видеть и чувствовать красоту
мертвую и живую – какое оригинальное сравнение неба с птицей, как чудно
оттенена «грудь графини Тышкевич» тлеющими в вазах северными цветами и
распростертыми на сумрачных плафонах рогами! – наталкивают читателя на мысль о
неспособности Керенского осознавать эту поэзию жизни. Дальше – читатель только
убеждается в такой позиции: Керенскому безразлично совершенство графини,
«прекрасной, как Мария-Антуанетта», он за обедом, кажется, даже не
разговаривает – такое впечатление создается после брошенного рассказчиком: «Он
съел три пирожных и ушел со мной в лес». И, разумеется, Александру Федоровичу
абсолютно непонятна юная прелесть фрекен Кирсти. Он не видит и не желает видеть
ее так же, как и старого Иоганнеса. Он резок в ответе на предложение купить
очки: «Никогда». Обратим внимание на интонацию этого ответа –
повествовательная, хотя от героя живого, чувствующего, можно было бы ожидать
восклицания. В противопоставление этой беспристрастности Керенского рассказчик
приводит свои аргументы «с юношеской живостью». О, как он убедителен и ярок в
полном эмоций, сравнений и эпитетов коротеньком монологе, превозносящем линию:
она – «божественная черта, властительница мира», она – и в «обледенелых и
розовых краях водопада», и в «японской резьбе» плакучей ивы, и в «зернистом
блеске снега». А как бесподобна «линия уже зрелой ноги» фрекен Кирсти! Читатель
почти (я бы сказала – взвывает, но я же большая и понимаю, что сочинение –
экзаменационное, поэтому.) восклицает вместе с рассказчиком: «Купите очки,
Александр Федорович, заклинаю вас!» И – что мы слышим в ответ на страстный
монолог, способный убедить почти любого? Холодное, отрезвляющее: «Дитя, не
тратьте пороху». Керенский называет ту линию, которой рассказчик посвятил свое
насыщенное поэтическими образами размышление, «низменной». Не только линию, но
и саму действительность, из которой автор достает один за другим звенящие,
поющие эпитеты, близорукий Керенский называет «низменной». Он «объят чудесами»,
реально не существующими, и рассказчик мог бы ему простить эту позицию, если бы
Керенский не судил так резко о том, чего никогда не видел сам, но что так
дорого автору: небо, то самое, что сравнивалось в начале рассказа с птицей
лирически настроенным рассказчиком, «слепой» и «почти мертвый» Керенский
называет «чухонским», предпочитая «пылающим облакам» «мечущийся океан» над
головой. А этот выпад ему уже не простится – и следующие его фразы лишь
отталкивают читателя: будущий «хозяин судеб» предпочитает не замечать фальши,
осознанно принимать ее за реальность. Предложение купить очки и разрушить
иллюзорность он называет «ослеплением». В его мире все ценности кажутся нам –
не без помощи автора – перевернутыми.
Затем мы видим Керенского уже в Петербурге 1917го, уже «верховным
главнокомандующим». Автору не возможно отказать в мастерстве гипноза с
помощью языка: незначительная деталь – «Троицкий мост был разведен», а
«трамвайные вагоны лежали плашмя, как издохшие лошади» - и у читателя создано
нужное настроение, чувство развала и обиды за Россию. А Александр Федорович,
не видя всего этого, произносит «речь о России – матери и жене». «Что увидел
в ощетинившихся овчинах он – единственный зритель без бинокля?» - спрашивает
рассказчик и задумчиво отвечает: «Не знаю.» Лукавит рассказчик, лукавит
вместе с ним и Бабель: они – творец и его маска – прекрасно знают, что должен
увидеть безвольный зритель глазами Керенского – сказку, не связанную с
реальностью. «Как это опасно – близорукость, тем более близорукость главы
государства!» – этой идеей должен проникнуться читатель, для этой цели Бабель
называет свое эссе рассказом, ведь эссе не предполагает согласия с автором.
Но – расчет не самый верный: гипнотизирующие эпитеты, чувственные сравнения
способны не только на создание нужного автору читателя из почти любого,
взявшего книгу. Они раскрывают писателя, обнаруживают его присутствие и часто
играют роль противоположную первоначально задуманной.
Пожалуй, единственное полезное в этом рассказе – наглядная сила языка в руках
мастера. Почти гениальны системы эпитетов, синтаксические конструкции –
помните холодность фраз Керенского и эмоциональность рассказчика? Речевые
обороты «загоняют» читателя в угол, заставляют его придумывать какие-то идеи
и приписывать их автору – а в действительности у автора нет никаких идей.
Рассказ этот только зарисовка с натуры, силой языка превращенная в эссе.