Каталог :: Литература : русская

Доклад: Битов Андрей Георгиевич

                         Битов Андрей Георгиевич                         
                                Биография:                                
Родился в Ленинграде в 1937 году в семье архитектора. Военное детство
писателя связано с первыми фашистскими налетами на Любытино, где он вместе с
детским садом был в 1941 году. Затем блокада, эвакуация в Среднюю Азию,
послевоенное детство в Ленинграде. В 1955 году Битов поступает ii
Ленинградский горный институт. Заканчивает его в 1962 году. Работает буровым
мастером в геологических экспедициях. В институте будущий писатель вступает в
литературное объединение под руководством поэта Глеба Семенова. В 1960 году
Битов приходит в литературное объединение прозаиков, которым руководил Михаил
Слонимский. В 1960 году в сборнике «Молодой Ленинград» были опубликованы
первые рассказы Битова «Бабушкина пиала» и «Фиг». В 1963 году была издана
первая книга Битова «Большой шар». Выпустив первую книгу, Андрей Битов едет в
Москву на Высшие сценарные курсы и становится профессиональным писателем. С
1970 по 1990 годы Андрей Битов – один из ведущих советских писателей.
Участник литературного альманаха «Метрополь». Лауреат Пушкинской премии за
1990 год и Государственной премии РФ в области литературы за 1996 год. Андрей
Битов – президент русского ПЕНа.
                           Список произведений                           
Дачная местность: Повести, М.: Советская Россия, 1967, 50000 экз.
Аптекарский остров. [Рассказы], Л., Советский писатель, 1968, 30000 экз,
Образ жизни: Повести [ил.: Д. Громан], М.: Молодая гвардия, 1972, 100000 экз.
Дни человека: Повести/ Андрей Битов; [Послесловие В. Гусева]. – М.: Молодая
гвардия, 1976. –
351с. ил.; 75000 экз.
Пушкинский дом. Анн Арбор: Ардис. 1978.
Воскресный день: Рассказы, повести, путешествия. – М.: Советская Россия,
1980, 30000 экз.
Грузинский альбом. – Тбилиси: Мерани. 1985, 40000 экз.
Книга путешествий/ Андрей Битов; [Послесловие Л.А. Аннинского]. – М.:
Известия. 1986. –
650, [2]с., 270000 экз.
Человек в пейзаже: Повести и рассказы. – М.: Советский писатель, 1988.
Последняя повесть: [Человек в пейзаже]/А. Битов. – М.: Правда, 1988, 46,
[1]с., 150000 экз.
Улетающий Монахов: Роман–пунктир / А. Битов; [рис. Р. Габриадзе]. – М.:
Молодая гвардия,
1990, 100000 экз.
Жизнь в ветреную погоду. [Сборник]. – Л.: Художественная литература, 1991,
100000 экз.
Оглашенные. Москва: Московское издание, 1995 //Санкт–Петербург: Издательство
Ивана
Лимбаха, 1995.
Империя в четырех измерениях. В 4–х тт. – Харьков: Фолио; Москва: ТКО ACT, 1996.
Вычитание Зайца. (Занавес. Документальная пьеса. Пушкинский лексикон. Эссе.)
//Звезда. –
2001.–№12
                             Список рецензий                             
Дни человека: Повести. – М.: Молодая гвардия, 1976. – 351с.:
     Иванова. Н. Судьба и роль //Дружба народов. – 1988. –№3 – с. 244–255.
     Урбан А. Философичность художественной прозы. – Звезда, 1978С, №9, с 209–221.
     Эпштейн М. Время самопознания. –Дружба народов, 1978, №8С, с. 276–280.
     Роднянская И. Образ и роль. – Север, 1977, №12 С, с.111–119.
Образ жизни: Повести [М.], Молодая гвардия, 1972.:
     Урбан А. В настоящем времени. –Звезда, 1973, №7, с. 214–216.
Грузинский альбом. – Тбилиси: Мерани, 1985, – 224с.:
     Фалшеева А. Биография чувств //Литературная Грузия. – 1987. –№7 – с.160–162.
     Елигулашвили Э. Феномен нормы //Литературная Грузия. – 1986. –№1. – с. 196–200.
Книга путешествий. – М.: Известия, 1986. – 605с.:
     Иванова Н. Судьба и роль //Дружба народов. – 1988. ~№3. – с. 244–255
Последняя повесть. [Человек в пейзаже]. – М: Правда, 1988, 46 с.:
     Кузмичев И. Иллюзия одиночества//Знамя– 1988. –№7. – с. 180–188
Жизнь в ветреную погоду. –Л.: художественная литература, 1991:
     Ярославский М. //Книжное обозрение. – 1991. – 12.04. (№15). – с. 3
Одно из самых известных и основных произведений А. Битова – роман «Пушкинский
дом». Это первый большой роман писателя, который завершает ту линию его
творчества, которую принято относить к психологической прозе.
              Рецензии на роман А. Битова «Пушкинский дом»:              
     Латынина А. Дуэль на музейных пистолетах//Литературная газета. –1988. — 27
янв. (№4). –
     с. 4
     Ерофеев Виктор. Памятник прошедшему времени // Октябрь. – 1988. – №6. – с.
203–204.
     Качуков Е. Очки для зрения сейчас //Литературная Россия. – 1988. – И марта
(№10). – с. 6
     Новиков В. тайная свобода// Знамя. – 1988. – кн. 3. – с. 229–231
     Липовецкий М. Разгром музея. Поэтика романа А. Битова «Пушкинский дом»// Новое
     литературное обозрение. – 1995. –№11. – с. 230–244
     Карабиневский Ю. Точка боли: о романе А. Битова «Пушкинский дом» //Новый мир.
– 1993. –
     №10.–с. 218
     Амусин Марк Фомич. В Зазеркалье петербургского текста// Нева. –2001. – №6– с.
184–189.
     О теме города Петербурга в произведениях А. Белого («Петербург»), К. Вагинова
(«Козлиная песнь», «Труды и дни Свистунова»), А. Битова («Пушкинский дом»).
      Фрагменты рецензии на роман «Пушкинский дом» – Виктор Ерофеев.      
     Памятник прошедшему времени //Октябрь. –1988. – №6. – с. 203–204     
Нельзя дважды войти в один и тот же роман. Роман протекает сквозь время и
читательское восприятие, переливаясь, видоизменяясь, живя своей жизнью. Я-–то
в середине семидесятых в виде рукописи. Второй раз на «застойном» пороге
восьмидесятых. Третий раз – в трех новомировских номерах – только что.
Впервые читал взахлеб и действительно захлебнулся. «Пушкинский дом» был
настолько умен и масштабен, что трудно было не сравнить себя с Евгением,
роман – с «Медным всадником». Создать нечто такое, что было бы продолжением
русского романа ХТХ века, его достойным развитием...не это ли мечта каждого
талантливого писателя–современника? Битов воплотил эту мечту в безукоризненно
выполненный текст, размеченный и прописанный так, что его архитектоника
перекликалась с архитектурой места действия. И потом: те мысли, которые в
недодуманном состоянии толкались в уме и выплескивались в «кухонных» спорах,
здесь были не только додуманы – они были запечатлены. Высказаны спокойно,
решительно, резко, в лицо времени, не готовому их принять. Смелость автора
завораживала. Роман был написан в никуда, то есть, на жаргоне эпохи, в
«стол». Пленяла не только воля автора, взявшегося за безнадежное дело
безадресного письма, но и его гражданская смелость, которой пытались учиться,
но оказались не то недоучками, не то нерадивыми самоучками. Битов, наверное,
первым, или одним из первых в современной прозе заговорил о слабости
человека, о его душевных пределах, эмоциональном «оледенении». При этом он не
желал удовлетворяться расхожими объяснениями душевной импотенции: мол, жизнь
груба, среда заела. Дело не в форме существования, а в природе существования.
Коли среда заела, значит, смогла заесть.
Второе прочтение как–то невольно оказалось более «отчужденным» и потому,
наверное, более «историческим». Я почувствовал силу битовского таланта в
точности, в той самой традиционной реалистической верности детали, при
которой героя, антигероя, героинь видишь, как на фотографии, подробно: от
галстука до чулок.
Зато смущали литературоведческие неточности, промахи в изысканиях
образованного героя, за которые, впрочем, автор не нес непосредственной
ответственности. Все было определено, схвачено в кольцевую композицию, и
первоначальный план проступал в
окончательном тексте. Было ясно, что героям заданы характеры и никуда им от
них не деться. Роман «стекленел», он выглядел чуть насмешливой игрой с
психологическим понятием «характер» в русском реализме.
В третий раз, теперь, прочитав роман, я увидел в нем – и это, наверное,
окончательное видение – памятник. Памятник «шестидесятничеству». В романе
схвачен весь комплекс «шестидесятничества», его нравственный код: мы – они,
честный – стукач и т.д., его социальный акцент: никто не свободен от общества
ни в чем. Все им обусловлено. Многие иллюзии «шестидесятничества» обнажены.
«Пушкинский дом» – это памятник «шестидесятничеству», возведенный
блистательным «шестидесятником», не его идеологом, не его критиком, а его
свободно мыслящим современником. Оттого этот памятник и вышел адекватным
эпохе; художественная картина оказалась подлинной не только по результату, но
и по способу изображения.
Слабость же основной авторской концепции оказалась именно в том, где
первоначально я увидел ее силу: развитие литературной традиции, какой бы
монументальной она ни была, не может быть линейной. Ведь отстаивая в
теоретической главе форму прошедшего времени как незыблемую основу романа,
автор, по сути дела, возводит памятник прошедшему времени самого романа,
роману прошлого с его устойчивой и непоколебимой «точкой зрения»,
психологичностью, «характером» и т.п.
«Пушкинский дом» – роман интеллектуальный, то есть основанный на уверенности
автора в возможности рационалистического охвата действительности, когда
творческая интуиция лишь служанка разума, обеспечивающая так называемую
художественность. Диктатура авторитарного ума, присутствующая в романе на
всем его протяжении, не ослабляется. У Битова слово романа – инструмент
писателя; оно подчинено его задачам и не значит больше, чем ему определено по
заданию. Вот почему сюжет равен сюжету, характер –характеру, стиль – стилю. В
этом «Пушкинский дом» есть нечто прямо противоположное поэтике Платонова,
когда автор — инструмент слова, отпущенного не свободу, когда слово богаче
любого смысла, вложенного в него не только читателем, но и самим автором.
Романное слово Битова б новой ситуации стремится к самоочевидности, порой к
обидной банальности,
При всем том памятник «шестидесятничеству», этой странной эпохе, когда жизнь
клали на заужение брюк, раздвигая рамки свободы – необходимый историко-
литературный монумент, возведенный надолго.
зла не может войти в го–" у человека без того, чтоб он не за­хотел
приложить ее к  действитель­ности...
                                 А. Битов                                 
       «Пушкинский дом»». – М.: Современник. – 1989. – с. 132-139.       
                                  ФАИНА                                  
...идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел
приложить её к действительности...
В жизни Левы Одоевцева, из тех самых Одоевцевых, не случалось особых
потрясений — она в основном протекала. Образно говоря, нить его жизни...
Даже оторопь берет: сейчас нам придется рассказать заново все то, что мы уже
рассказали. Начать следует с того... Это, впрочем, очень произвольно. Опустим
рож­дение и раннее детство, которым и в первой части посвя­щено не более
десятка страниц — оставим их в том же значении: в каком–то смысле, самые
первые годы проходят для человека всегда в одном значении. Подчеркнем из них
— любовь к маме как первейшую, предшествующую первой. И продолжим, мимо отца,
мимо Диккенса, мимо деда, скорей — к Фаине. Про отрочество ведь у нас
вы­рвалось: отрочества не было. И, начав вторично расска­зывать историю Левы,
мы снова его (отрочество) опус­тим.
И начнем с его конца. Будто Леве уж так повезло: рубежами возраста отмечать
исторические рубежи. И рож­дение его и намек на смерть — все даты, все вехи в
исто­рии страны. Опустив отрочество, начиная юность, мы опять совпадаем с
датой. Той самой, которой определена вся первая часть, все отбытия героев и,
главным образом, возвращения. Брюки... Там эта дата не названа, быть может,
именно потому, что причинна. Здесь же — как же еще начать историю первой
любви? — здесь же назовем эту дату без причины: 5 марта 1953 года умер
известно кто.
Как нам ни хотелось избежать в этой части неаппетит­ных объятий исторической
музы (мраморная, без глаз...), как нам ни хотелось избежать школы — заскочить
туда на секунду, по–видимому, придется, именно в этот памятный день...
Как школе не хватает света! День растет уже тре­тий месяц, а все — темно.
Очень уж по утрам темно — вот все, что надолго запомнит Лева о школе. Именно
на утреннем морозном бегу в присутствие можно еще раз помянуть Петра: что
может быть нелепее Северной Паль–миры?.. Какие, к черту, пальмы!
9.00, темень. Леву выстроили в школьном актовом зале на траурную линейку. Вот
он стоит на линейке, «учащийся выпускного класса», полный, розовый мальчик,
басовитой наружности, мечта растлителя, но и растлители повывелись в то
время... вот он стоит. Он не вполне уве­рен в себе — очень уж глубокая должна
быть скорбь... Трудно описать...
Действительно, трудно. Как раз то, чего мы так хотели избежать, приступая ко
второй части, ради чего, собственно, к ней и приступили... и опять — туда же!
Как изображать прошлое, если мы теперь знаем, что, оказывается, тогда
происходило — тогда   не знали. Это сейчас мы придаем этой смерти именно
такое значение, будто ее понимаем. Ле­ва же понятия не  имеет, что эта смерть
обернется  для него прежде всего сексуальным раскрепощением — более дикую
мысль нельзя представить себе: ручаюсь, ее не могло быть ни в одной голове.
Между тем именно эта смерть — конец раздельному обучению, ура–а!.. Но Леве не
восполь­зоваться уже этими плодами, потому что он как раз закан­чивает
школу.  Так  в его биографии  и останется  на  всю жизнь: будто женщины
водятся не в пространстве, а во вре­мени:   снаружи   шестнадцати   лет,
после   получения   пас­порта... Так что поди знай, чему придать значение:
тому ли, что люди не  знают, что их, как песчинку, волочит глет­чер
исторического процесса, или тому, что им  наплевать на   этот   процесс,
ибо   им   кажется,   что   это   они   сами ползут?   Трагедия   или
комедия?   Лишь   взглядом   назад отмечен исторический поворот. В корабле
настоящего ничто не  движется — все движется   вместе  с   кораблем.   Чудом
ожившая муха вокруг лампочки летает...
Все замерло. Лева старательно не смотрит на муху. Он стоит и понятия не
имеет, как это именно для него важно то, что он на этой линейке сейчас стоит.
Он не ведает, что в этот миг кончается его сладкое почитывание в отцовском
кабинете, дверь распахивается и входит... Фаина. Совсем иначе переживает он
эту смерть, вовсе не как освобождение:   он — смущен.   Он   смущен
недостаточностью своего   потрясения,    неглубокостью   своего   горя.    Он
— боится.   Он   боится,   что   недостаточность   эта   видна   на его
лице.   Ибо   что   потрясает   его   во   всех   остальных лицах — это
именно искренность и глубина скорби. У завуча полные   очки   слез.
Портрет,   обвитый   черной   лентой,— его Леве немножко жалко: это портрет
уже неживого че­ловека. Это странное чувство, что портрет — уже не жив, ибо
жив был  именно портрет, потому что самого–то жи­вого — никто не видел. Леве
хочется понять, что исчезло из портрета; ему кажется, что он изменился, хотя,
ясно, не мог он измениться, за одну ночь... Лева  опять не смотрит на муху.