Каталог :: Литература : русская

Сочинение: Астафьев

Рецензия на рассказ В. Астафьева «Руки жены».
Русская литература второй половины XX века – непонятная, странная литература.
Странна она и широтой затрагиваемых тем, и разнообразием формы – в ней трудно
выделить какую-то единую проблему. «Язык всегда крутится вокруг больного
зуба», - сказал в одном из интервью В. Астафьев о роли искусства, а сколько у
нашей эпохи «больных зубов»! Отсюда и неоднородность современного искусства,
и неоднозначность его, и читательский интерес к произведениям дня
сегодняшнего. Читатель ищет в литературе решение вопросов, которые ставит
время. Но не только проблема «хлеба насущного» волнует талантливого автора –
темы вечные поднимает он в своих произведениях: оттененные эпохой, в каждом
произведении они звучат по разному, но общей стороной их является обращение к
человеку, к душе. Одним из ярчайших представителей современной литературы,
автором, в рассказах и романах которого органично переплетается частное и
общее, мгновенное и вечное, является В. Астафьев. Обратимся к одному из его
произведений и попытаемся найти ответы писателя на вопросы эпохи и человека.
Итак, рассказ «Руки жены». Композиция обыкновенна для русской литературы –
рассказ в рассказе. {ее мы встречаем и у..}. Такая композиция позволяет
автору не только заставить читателя задуматься над темой, затронутой в
произведении, но и самому почувствовать себя на месте наблюдателя, сделать
какие-то выводы. «Наблюдатель», герой, от чьего имени ведется повествование –
журналист, который приехал в «уральскую тайгу», чтобы написать «очерк о
безруком герое, лучшем охотнике Райзаготпушнины», Степане Творогове, во
многом отражает позицию самого автора, и мы попытаемся доказать это.
Рассказ начинается с описания пейзажа: природа живет в рассказе Астафьева.
Автор будто «оживляет» камни, ручьи, деревья с помощью метафоричности языка,
насыщенности маленького описания поразительными эпитетами и олицетворениями,
наделяющими лес и его обитателей почти человеческими чертами: камни
вдавливаются в мох “по макушку”, “ключи и ключики” – автор любовно называет
их “мелочью” -  загораживаются от солнца, жизнь не останавливается ни на
мгновение, здесь “ плодятся, добывают еду, охотятся друг за другом” птицы и
зверьки. Описание пейзажа завершается почти как в сказке: петь птицы улетают
обыкновенно «в другое место, выше, на гору», где солнце видно дольше, и
«когда они пели, на них никто не нападал». Читатель чувствует жизнь, бьющую
ключом в уральской тайге, он полон звоном ручьев, шорохами, пением птиц –
писатель мастерски использует сочетания [л]и [л’], [ц] и приглушенного [п],
шипящего [ш] и яркого [ж]. За счет неисчезающей аллитерации мы видим
продолжение этой тайги и жизни и во втором абзаце, в описании крепкого,
“напружиненного” Степана и как то не сразу замечаем небольшую фразу: «Рук у
него не было». Но и обратив на нее внимание, мы не придадим этому факту
большого значения: Степан так твердо, так «прытко» передвигается по лесу, как
может передвигаться только истинный его житель; он не выпадает из
нарисованного в начале пейзажа, он – часть его. Лишним в этой картине
предстает рассказчик. Он «ругается про себя», идя по тайге, а косогор, так
чудно описанный в первом абзаце, называет «проклятым».Но такое впечатление о
рассказчике как о чуждом природе существе временно: уже в следующем эпизоде,
когда Степан предложит отдых «уморившемуся» журналисту, тот снова обретет
чувство уральской тайги, и снова зазвучит для читателя в полный звук чуть
приглушенная раньше музыка «ключика». Этот пейзаж играет иную, нежели первый,
роль в рассказе: через образ вытащенного из «луночки» Степаном муравья,
который сразу «рванул в траву, видно, вспомнив про жену и семейство», автор,
во-первых, дополняет портрет уральского охотника – «внимательный, строгий
взгляд», «не.морщины, а вехи», а во-вторых, приближает читателя к одной из
основных тематических линий рассказа – дома, семьи, любви. Следующим абзацем
писатель продолжает описание Степана, и читатель все больше восхищается этим
сильным человеком: он не зависит от своей «неполноценности», живет свободно и
полно, изобретая для своей жизни новые приспособления, побеждая любые
предрассудки. Журналист, с чьих слов мы узнаем охотника, знает о нем и о его
семье – жене Надежде, матери – почти все, но чего-то ему еще не хватает, что-
то «оставалось такое, без чего не мог он писать в газету». Он признается
Степану, что ему «трудно писать» о нем, говорит, что «наверное, ничего не
выйдет» без какого-то недостающего звена. И неожиданно это звено получает от
самого охотника, который рассказывает журналисту о своей жене – это начало
«рассказа в рассказе».
Повествование свое Степан начинает тем, что ведет рассказчика к странно
торчащей среди просеки «кособокой черемухе». Этот куст особенный для героя,
читатель понимает это еще до того, как охотник начнет рассказ: Степан
улыбается этой черемухе, он «воркует » над ней («воркование» это читатель
тоже «слышит»: «Сладка, холера! .уральский виноград» - акцент на [л’], [р]),
а чуть позже объясняет свое состояние: «А-а, ягоды на этой черемухе добрые и
мне памятные». И «он стал рассказывать о том, как в конце солнечного августа,
на закате лета шли они с Надеждой из больницы вдоль этой линии
высоковольтной». В его рассказе едва мелькнувшая выше жена «безрукого героя»
станет основой жизни человеческой, а журналист - вместе с ним и читатель –
поймет, чего не хватало ему для очерка: не ясно было, где источник силы
Степана, а теперь он раскрыт самим «героем». Кто же такая жена охотника?  Во-
первых – и смысл имени сразу ясен нам – Надежда. Несколько раз Астафьев так
строит фразы героя, что она обретает второй смысл: «Беда заслонила от Степана
все: и шахту, и свет, и Надежду». Надежда здесь не только имя любимой
девушки, но и вера в возможность дальнейшей жизни, пропавшая после трагедии.
Герой спрашивает себя: «И вот так всю жизнь?», и почти отвечает на свой
вопрос утвердительно, но в больницу приходит она, возвращая желание жизни,
любви, возрождая надежду. Она проста и искренна как сама природа Урала,
писатель подчеркивает это просторечными оборотами в ее репликах: «детишек
байкала», «ишь ведь мчится», но ведь герою именно это и нужно было в тот
момент: красота и ясность леса, привычные с детства. Надежда ведет Степана к
чудом сохранившемуся на просеке кусту черемухи, будто говорит: «Гляди, он
выжил – и ты не пропадешь». Но он «отстраняется»: «Рук у меня нету, Надя». И
она «вскидывается»: есть у него руки, ее руки, и есть у него ее любовь. Надя
возродила любимого человека, а черемуха обвенчала их. И «ничего с тех пор
выплеснулось.. Надя.весь потолок держит». Заметим, герой уже не называет жену
Надеждой, она теперь – Надя. Для него теперь в ней и жизнь, и вера, и
надежда, которую она когда то ему вернула.
Последний абзац рассказа снова начинается пейзажем, и в этом пейзаже мы
слышим уже не рассказчика, но самого Астафьева: «Все так же стояло над миром
доброе пока еще небо, но уже с набухающими облаками» - это обращение
художника к читателям, предупреждение его. Ведь «самолетик» счастья,
гармонии, олицетворяемого в рассказе Надеждой, «вот-вот поднимется и полетит
далеко-далеко», чтобы никогда не вернуться. А чего не хватает нам для того,
чтобы оставить небо над головой «добрым», чтобы исчезли «набухающие облака»?
«Нам не хватает сердца», - так отвечает писатель на это вопрос, и дает своим
героям это доброе сердце, чтобы хотя бы они, если люди не могут, сумели
сохранить красоту и гармонию человеческих отношений для тех, кто унаследует
«это безумный мир».