Каталог :: Философия

Курсовая: Нравственное оправдание насилия у Ильина

                  Министерство Образования Российской Федерации                  
                      Тюменский Государственный Университет                      
                                Кафедра философии                                
                               Контрольная работа                               
                «Нравственное оправдание насилия у И. А. Ильина»                
                                                   Выполнили: студенты 924 б гр.
                                                                      Лыжин С.А.
                                                                      Туров А.Н.
                                      Проверил: К.ф.н., доцент кафедры философии
                                                                   Муравьев И.Б.
                                   Тюмень 2004                                   
                                Содержание                                
1.
Введение.....................................................................
................................................................ 3
.............................................................................
.............................................................................
.                     ..............
2. Конспект произведения.......................................................4
3. Заключение.................................................................31
     Введение.
Вопрос о сопротивлении злу силой является, несомненно, одним из наиболее
сложных вопросов христианской культуры и одним из трагических вопросов
религиозного сознания. Он заключает в себе не только кардинальную проблему
этики, философии права и философии религии, но и одну из важнейших антиномий
православного богословия. По замечанию митрополита Антония (Храповицкого), "в
Новом Завете нет разрешения применять силу в борьбе со злом", хотя "нет и
прямого воспрещения". Более того, "ни одно церковное определение, ни одна
молитва Церкви не дает утвердительного ответа на вопрос: "Может ли
христианин, оставаясь христианином, допускать насилие в достижении благих
целей?" Заостренной формой данного вопроса следует признать глобальную
проблему отношения христианства к войне и государству. Не случайно
протопресвитер Георгий Шавельский утверждал в свое время: "Вопрос о войне, об
отношении к ней служителей Церкви принадлежит к числу наиболее трудных и
спорных вопросов нашего богословия".
Полное и окончательное разрешение проблемы "христианство и война", именно по
причине ее антиномичности, едва ли когда-нибудь станет возможным. Можно без
колебаний согласиться с тем, что христианство категорически осуждает
захватнические, несправедливые войны, но можно ли сказать, что христианство
осуждает также и оборонительную (или освободительную), справедливую войну?
Верно, что всякая война, даже самая справедливая - это убийство, кровь,
жестокость. Нельзя закрывать глаза на существование в нашем мире этой
трагической реальности, но можно по-разному подойти к ее осмыслению и
преодолению.
1. Введение
В страданиях мудреет человечество. Невидение ведет его к испытаниям и мукам,
в мучениях душа очищается и прозревает, прозревшему взору дается источник
мудрости - очевидность.
Но первое условие умудрения - это честность с самим собою и с предметом перед
лицом Божиим.
Может ли человек, стремящийся к нравственному совершенству, сопротивляться
злу силою и мечом? Может ли человек, верующий в Бога, приемлющий Его
мироздание и свое место в мире, не сопротивляться злу мечом и силою? Вот
двуединый вопрос, требующий ныне новой постановки и нового разрешения. Ныне
особенно, впервые, как никогда раньше, ибо беспочвенно и бесплодно решать
вопрос о зле, не имея в опыте подлинного зла, а нашему поколению опыт зла дан
с особенною силою впервые, как никогда раньше. В итоге долго назревавшего
процесса злу удалось ныне освободить себя от всяких внутренних раздвоенностей
и внешних препон, открыть свое лицо, расправить свои крылья, выговорить свои
цели, собрать свои силы, осознать свои пути и средства; мало того, оно
открыто узаконило себя, формулировало свои догматы и каноны, восхвалило свою,
не скрытую более природу и явило миру свое духовное естество. Ничего
равносильного и равнопорочного этому человеческая история еще не видала или,
во всяком случае, не помнит. Столь подлинное зло впервые дано человеческому
духу с такою откровенностью.
Этот вопрос надо поставить и разрешить философически, как вопрос, требующий
зрелого духовного опыта, продуманной постановки и беспристрастного решения.
Для этого необходимо прежде всего отрешиться от преждевременных и торопливых
выводов применительно к своей личности, к ее прошлым действиям и будущим
путям.
Весь вопрос глубок, утончен и сложен, всякое упрощение здесь вредно и чревато
ложными выводами и теориями, всякая неясность опасна и теоретически, и
практически, всякое малодушие искажает формулу вопроса, всякое пристрастие
искажает формулу ответа.
Но именно поэтому необходимо раз навсегда отрешиться от той постановки
вопроса, которую с такой слепой настойчивостью вдвигали и постепенно вдвинули
в философски неискушенные души - граф Л. Н. Толстой, его сподвижники и
ученики. . эта группа морализирующих публицистов неверно поставила вопрос и
неверно разрешила его и затем со страстностью, нередко доходившею до
озлобления, отстаивала свое неверное разрешение неверного вопроса как
богооткровенную истину.
И естественно, что учение, узаконивающее слабость, возвеличивающее эгоцентризм,
потакающее безволию, снимающее с души общественные и гражданские обязанности и,
что гораздо больше, трагическое бремя мироздания,-должно было иметь
успех среди людей, особенно неумных, безвольных, малообразованных и склонных к
упрощающему, наивно-идиллистическому миросозерцанию. Так случилось это, что
учение графа Л. Н. Толстого и его последователей привлекало к себе слабых и
простодушных людей и, придавая себе ложную видимость согласия с духом Христова
учения, отравляло русскую религиозную и политическую культуру.
Русская философия должна вскрыть все это незаметно внедрившееся в души гнездо
опытных и идейных ошибок и постараться раз навсегда удалить отсюда все
неясности и наивности, всякое малодушие и пристрастие. В этом ее религиозное,
научное и патриотическое призвание: помочь слабым увидеть и окрепнуть, а
сильным удостовериться и умудриться.
2. О самопредании злу.
В самом преддверии проблемы необходимо установить с очевидностью, что о
несопротивлении злу в буквальном смысле этого слова никто из честных людей и не
думает, что одна склонность к такому несопротивлению превращает человека из
нравственного врача и духовного субъекта - в нравственного пациента и в объект
духовного воспитания. А это значит, что не он будет обсуждать проблему
непротивления, а уже про него будет идти спор, что именно с ним делать
и как именно следует противиться ему или чему-то, что есть в нем.
В самом деле, что означало бы "непротивление" в смысле отсутствия всякого
сопротивления? Это означало бы приятие зла: допущение его в себя и
предоставление ему свободы, объема и власти. Если бы при таких условиях
восстание зла произошло, а несопротивление продолжалось, то это означало бы
подчинение ему, самопредание ему, участие в нем и, наконец, превращение себя в
его орудие, в его орган, в его рассадник - наслаждение им и поглощение им.
Таков духовный закон: несопротивляющийся злу поглощается им и становится 
одержимым. Ибо "зло" - не пустое слово, не отвлеченное понятие, не
логическая возможность и не "результат субъективной оценки". Зло есть прежде
всего душевная склонность человека, присущая каждому из нас, как бы
некоторое, живущее в нас страстное тяготение к разнузданию зверя,
тяготение, всегда стремящееся к расширению своей власти и к полноте захвата.
Понятно, что чем бесхарактернее и беспринципнее человек, . тем естественнее
для него совсем не сопротивляться злу.
Одержимый злою страстью несопротивляющийся буйствует потому, что сам отверг
все удерживающее, направляющее и оформляющее: вся сопротивлявшаяся сила стала
силою самого буреносящего зла, и дыхание гибели питается ожесточением самого
погибающего. Вот почему конец его неистовства есть конец его душевно-
телесного бытия: безумие или смерть.
Человек, духовно дефективный с детства, может выработать в себе даже особый
душевный уклад, который при поверхностном наблюдении может быть принят за
"характер", и особые воззрения, которые по ошибке принимаются за "убеждения".
На самом же деле он, беспринципный и бесхарактерный, остается всегда рабом
своих дурных страстей, пленником выработавшихся душевных механизмов, 
одержащих его и всесильных в его жизни, лишенных духовного измерения и слагающих
кривую его отвратительного поведения. Он не сопротивляется им, но
изворотливо наслаждается их игрой, заставляя наивных людей принимать его 
злую одержимость за "волю", его инстинктивную хитрость за "ум",
порывы его злых страстей за "чувства".
Естественно, что духовно здоровые люди вызывают у такого человека лишь
раздражение и злобу и разжигают в нем больное властолюбие, в проявлениях
которого вспышки мании величия неизбежно чередуются с вспышками мании
преследования.
После духовных бед, разразившихся над миром в первую четверть двадцатого
века, нетрудно представить себе, что может создать кадр таких, одержимых
злобою, агрессивно изуверствующих людей.
В противоположность этому всякая зрелая религия не только открывает природу
"блага", но и научает борьбе со злом.
Духовный опыт человечества свидетельствует о том, что несопротивляющийся злу не
сопротивляется ему именно постольку, поскольку он сам уже зол, поскольку он
внутренне принял его и стал им.
Нет сомнения, что граф Л. Н. Толстой и примыкающие к нему моралисты совсем не
призывают к такому полному несопротивлению, которое было бы равносильно
добровольному нравственному саморазвращению.
Напротив, их идея состоит именно в том, что борьба со злом необходима, но что
ее целиком следует перенести во внутренний мир человека, и притом именно того
человека, который сам в себе эту борьбу ведет; такой борец со злом может
найти в их писаниях даже целый ряд полезных советов.
Они приемлют цель: преодоление зла, но делают своеобразный выбора путях и
средствах. Их умение есть учение не столько о зле, сколько о том, как именно
не следует его преодолевать.
3. О добре и зле.
Так, прежде всего "зло", о сопротивлении которому здесь идет речь, есть зло не
внешнее, а внутреннее.
Правда, стихийные естественные бедствия могут развязать зло в человеческих
душах, ибо слабые люди с трудом выносят опасность гибели, быстро деморализуются
и предаются самым постыдным влечениям; однако люди, сильные духом, отвечают на
внешние бедствия обратным процессом - духовным очищением и укреплением в добре,
о чем достаточно свидетельствуют хотя бы дошедшие до нас исторические описания
великой европейской чумы. Понятно, что внешне-материальный процесс,
пробуждающий в одних душах божественные силы и развязывающий в других диавола,
не является сам по себе ни добром, ни злом.
Зло начинается там, где начинается человек, и притом именно не
человеческое тело во всех его состояниях и проявлениях как таковых, а
человеческий душевно-духовный мир - это истинное местонахождение добра
и зла.
В жизни человека нет и не может быть ни "добра", ни "зла", которые имели бы
чисто-телесную природу.
Но если, настоящее местонахождение добра и зла есть именно во внутреннем,
душевно-духовном мире человека, то это означает, что борьба со злом и
преодоление зла может произойти и должно достигаться именно во внутренних
усилиях и преображение будет именно внутренним достижением.
Кто хочет подлинно воспротивиться злу и преодолеть его, тот должен не просто
подавить его внешние проявления и не только пресечь его внутренний напор; он
должен достигнуть того, чтобы злая страсть его собственной души из своей
собственной глубины, обратившись, увидела; увидев, загорелась; загоревшись,
очистилась; очистившись, переродилась; переродившись, перестала быть в своем
злом обличий.
Добро и зло в их существенном содержании определяются через наличность или
отсутствие именно этих двух сочетающихся признаков: любви и 
одухотворения.
Человек духовен тогда и постольку, поскольку он добровольно и
самодеятельно обращен к объективному совершенству.
Человек любовен тогда и постольку, поскольку он обращен к жизненному
содержанию силою приемлющего единения, тою силою, которая устанавливает 
живое тождество между приемлющим и приемлемым, увеличивая до беспредельности
объем и глубину первого и сообщая второму чувства прощенности, примиренности,
достоинства, силы и свободы.
Согласно этому, добро есть одухотворенная (или, иначе,
религиозно-опредмеченная, от слова "предмет") любовь, зло - 
противодуховная вражда.
Настоящее одоление зла совершается через глубинное преображение духовной
слепоты - в духовную зрячесть, а замыкающейся, отрицающей вражды в
благодатность приемлющей любви. Необходимо, чтобы духовно прозрела не только
вражда, но и любовь. Необходимо, чтобы любовью загорелась не только духовная
слепота, но и духовная зрячесть.
И вот когда граф Л. Н. Толстой и его единомышленники призывают к внутреннему
преодолению зла, к самосовершенствованию, к любви, когда они настаивают на
необходимости строгого суда над собою, на необходимости различать "человека" и
"зло в нем", на неправильности сведения всей борьбы со злом к одному внешнему
принуждению, на духовном и нравственном преимуществе убеждения, - то они
следуют в этом за священной традицией христианства; и они правы. Таинственный
процесс расцвета добра и преображения зла осуществляется, конечно, любовью, а
не принуждением, и противиться злу следует из любви, от любви и 
посредством любви.
     4. О заставлении и настлии.
Заставлением следует называть такое наложение воли на внутренний или внешний
состав человека, которое обращается не к духовному видению и любовному приятию
заставляемой души непосредственно, а пытается понудить ее или пресечь ее
деятельность.
.заставляющее наложение воли на человеческую жизнь может осуществляться в
замкнутых пределах индивидуального существа: человек может заставлять сам
себя; но оно может происходить и в общении двух или многих людей: люди
могут заставлять друг друга. Всякое заставление есть или 
самозаставление, или заставление других.
.следует различать психическое заставление и физическое заставление; 
причем и самозаставление, и заставление других может иметь и психический, и
физический характер.
.состояние душевного самозаставления можно обозначить термином самопонуждения.
Человек фактически может не только душевно понуждать себя, но и принуждать 
себя к телесному свершению и несвершению известных поступков. Такое состояние
можно обозначить термином самопринуждения.
Заставлять других возможно также в психическом и в физическом порядке.
Сущность этого [психического] заставления состоит в душевном давлении на волю
человека, причем это давление должно побудить его собственную волю к
известному решению и, может быть, самозаставлению; строго говоря, это
давление может только осложнить или видоизменить мотивационный процесс в душе
заставляемого, сообщая ему новые мотивы, не принятые им еще в порядке
убежденности и преданности, или усиливая и ослабляя уже имеющиеся.
Такое воздействие побуждает и понуждает человека, подходя к нему
"извне", но обращаясь к его душе и духу; поэтому можно условиться называть его 
психическим понуждением.
Наконец, возможность физического воздействия на других ради их
заставления - не вызывает, по-видимому, сомнений.
Человеку не дано принуждать других к подлинным деяниям, т. е. к духовно
и душевно цельным поступкам.
Человек, физически понуждаемый другим, имеет всегда два исхода, избавляющие его
от этого внешнего напора: лицемерие и смерть.
Понятно, наконец, что физическое заставление может быть направлено на чужое
делание и на чужое неделание. Отсюда возможность наряду с 
физическим понуждением еще и физического пресечения.
Было бы глубокой духовной ошибкой приравнять всякое заставление - насилию 
и придать центральное значение этому последнему термину. В самом слове "насилие"
уже скрывается отрицательная оценка: "насилие" есть деяние произвольное,
необоснованное, возмутительное; "насильник" есть человек, преступающий рамки
дозволенного, нападающий, притесняющий - угнетатель и злодей.
Доказывать "допустимость" или "правомерность" насилия - значит доказывать
"допустимость недопустимого" или "правомерность неправомерного".
Л. Н. Толстой и его школа совершенно не замечают сложности всего этого
явления. Они знают только один термин, и притом именно тот, который
предрешает весь вопрос своею аффективною окраскою. Они говорят и пишут только
о насилии и, выбрав этот неудачный, отвращающий термин, обеспечивают себе
пристрастное и ослепленное отношение ко всей проблеме в целом.
Таким образом, из всей сферы волевого заставления Л. Н. Толстой и его
единомышленники видят только самопринуждение ("насилие над своим
телом") и физическое насилие над другими; первое они одобряют,
второе-безусловно отвергают.
     5. О психическом понуждении.
Вопреки всему этому необходимо установить, что "заставляющий" совсем не
делает тем самым злое дело, и не только тогда, когда он заставляет самого
себя, но и тогда, когда он заставляет других.
Понятно, что заставлять и понуждать себя можно не только ко благу, но и ко злу.
Так, психическое понуждение себя к прощению обиды или к молитве не будет злым
делом, но понуждение себя к злопамятству, к обману или к доказыванию заведомо
ложной и духовно ядовитой теории, или к сочинению льстивой оды - будет
психическим заставленном себя ко злу, самонасилием.
И вот в этом отношении задача каждого духовно воспитывающего себя человека
состоит в том, чтобы верно находить грань между самопонуждением и
самопринуждением, с одной стороны, и самонасилием, с другой стороны, укрепляя
себя в первом и никогда не обращаясь ко второму: ибо самонасилие всегда будет
равноопасно и равноценно духовному самопредательству.
.для человека, неспособного к благому самозаставлению, единственный путь,
ведущий его к этому искусству - есть испытание внешнего давления, исходящего
от других.
     Все люди непрерывно воспитывают друг друга-хотят они этого или не хотят,
сознают они это или не сознают, умеют или не умеют, радеют или небрегут. Они
воспитывают друг друга всяким проявлением своим: ответом и интонацией, улыбкой
и ее отсутствием, приходом и уходом, восклицанием и умолчанием, просьбою и
требованием, обращением и бойкотом.
Рабовладение развращает не только раба, но и рабовладельца; разнузданный
человек разнуздан не только самим собою, но и общественною средою,
позволившею ему разнуздать себя; деспот невозможен, если нет пресмыкающихся;
"все позволено" только там, где люди друг другу все позволили.
От Бога и от природы устроено так, что люди "влияют" друг на друга не только
преднамеренно, но и непреднамеренно; и избежать этого нельзя.
Сознание или даже смутное чувство, что "другой" человек хочет, чтобы я хотел
того-то, всегда было и всегда будет одним из самых могучих средств
человеческого воспитания; и это средство действует тем сильнее, чем
авторитетнее этот другой, чем определеннее и непреклоннее его изволение, чем
вернее оно пред лицом Божиим, чем импозантнее оно выражено, чем ответственнее
должно быть решение и чем слабее воля воспитываемого.
Но если всего этого психического понуждения оказывается недостаточно и
понуждаемый все-таки предпочитает не "усматривать" и не подвергать себя
необходимому самопринуждению? Тогда остается два исхода: или предоставить ему
свободу произвола и злодеяния, признать, что приказ и запрет не
поддерживаются ничем, кроме порицания и бойкота, и тем самым придвинуть к
порочной и злой воле соблазнительную идею внешней беспрепятственности, или же
обратиться к физическому воздействию...
6. О физическом понуждении и пресечении.
Именно в этой связи и только в этой связи правильно подходить к проблеме
физического заставления других людей. Потому что этот вид заставления прежде
всего не самодовлеющ и не отрешен от других видов, а является их опорой и
закреплением. Физическое воздействие на других людей образует последнюю и 
крайнюю стадию заставляющего понуждения; оно выступает тогда, когда
самозаставление не действует, а внешнее психическое понуждение оказывается
недостаточным или несостоятельным.
.физическое понуждение человека человеком не есть зло и, далее, что зло
отнюдь не сводимо ни к причинению физических страданий ближнему, ни к
воздействию на дух человека через посредство его тела.
Внешнее физическое воздействие как таковое не есть зло уже по одному тому, что 
ничто внешнее само по себе не может быть ни добром, ни злом: оно может быть
только проявлением внутреннего добра или зла.
. вопрос о нравственной ценности внешнего физического заставления зависит не
от "внешней телесности" воздействия и не от "волевой преднамеренности"
поступка, а от состояния души и духа физически воздействующего человека.
Физическое заставление было бы проявлением зла, если бы оно по самому существу
своему было противодуховно и противолюбовно. Однако на самом
деле оно нисколько не враждебно ни духу, ни любви. Оно есть проявление того,
что заставляющий обращается в заставляемом не непосредственно к очевидности
и любви, которые принципиально и по существу совсем невынудимы, а к его
воле, подвергая ее через посредство тела понуждению или прямому внешнему
ограничению.
.дурные виды физического понуждения и пресечения могут духовно повредить
понуждаемому, но это не значит, что "злы" и "вредны" все виды понуждения.
Нельзя не признать, что физическое понуждение и пресечение является почти
всегда неприятным и часто даже душевно мучительным, и притом не только для
понуждаемого, но и для понуждающего. Но ведь только совсем наивный гедонист
может думать, что все "неприятное" или "вызывающее страдание" есть зло, а все
"приятное" и "вызывающее удовольствие" есть добро. На самом деле слишком
часто бывает так, что зло приятно людям, а добро неприятно
.именно в страданиях, особенно посылаемых человеку в мудрой мере, душа
углубляется, крепнет и прозревает; и именно в удовольствиях, особенно при
несоблюдении в них мудрой меры, душа предается злым страстям, и слепнет.
.если физическое понуждение необходимо, но вызывает у понуждаемого злое чувство,
то это не означает, что следует воздерживаться от понуждения, но означает, что
сначала понуждение должно состояться, а потом должны быть приняты 
другие, не физические меры для того, чтобы злое чувство было преодолено и
преображено самою озлобленною душою.
7. О силе и зле.
По-видимому, в физическом понуждении и пресечении как способе воздействия 
есть три момента, которые могут казаться противодуховными и противолюбовными:
во-первых, обращение к человеческой воле как таковой помимо очевидности и
любви, во-вторых, воздействие на чужую волю независимо от ее согласия 
и, может быть, даже вопреки ее согласию, и, в-третьих, воздействие на
чужую волю через тело понуждаемого.
Однако физическое понуждение и пресечение, действительно включая в себя все эти
три момента, совсем еще не становится от этого злым делом или "злым
способом общения". Оно может быть и должно быть не противодуховным и 
не противолюбовным; в этом его существенное отличие от насилия, и именно в
эту меру и только в эту меру оно подлежит духовному и нравственному приятию.
.обращенность вовнутрь есть первое и необходимое условие для очищения и
преображения души, если она вообще еще способна к этому. Вот почему
пресекающий внешнее злодейство злодея есть не враг любви и очевидности, но и
не творческий побудитель их, а только их необходимый и верный слуга.
.зло было бы не злом, а добродушною слабостью, если бы оно мирилось с
противодействием.
.понуждающее и пресекающее сопротивление отнюдь не становится проявлением зла
или злым делом оттого, что оно передается человеку через посредство его
тела.
В самом деле, тело человека не выше его души и не священнее его духа. Оно
есть не что иное, как внешняя явь его внутреннего существа или, что то же,
овеществленное бытие его личности.
И если неизбежно и допустимо, чтобы человек человеку телесно выражал
сочувствие, одобрение и приятие, то столь же неизбежно и допустимо, чтобы
люди телесно передавали друг другу несочувствие, неодобрение и неприятие, т.
е. и духовное осуждение, и праведный гнев, и волевое противодействие.
Его [злодея] тело есть территория его злобы, и эта духовно опустошенная
территория отнюдь не экстерриториальна для чужого духа. Благоговейный трепет
перед телом злодея, не трепещущего перед лицом Божиим, противоестествен: это
моральный предрассудок, духовное малодушие, безволие, сентиментальное
суеверие. Этот трепет, сковывающий каким-то психозом здоровый и верный порыв
духа,- ведет человека под флагом "непротивления злу насилием" к полному
несопротивлению злу, т. е. к духовному дезертирству, предательству,
пособничеству и саморастлению.
Физическое воздействие на другого человека против его воли духовно показуется в
жизни каждый раз, как внутреннее самоуправление изменяет ему и нет
душевно-духовных средств для того, чтобы предотвратить непоправимые последствия
ошибки или злой страсти. Прав тот, кто оттолкнет от пропасти зазевавшегося
путника, кто вырвет пузырек с ядом у ожесточившегося самоубийцы, кто вовремя
ударит по руке прицеливающегося революционера, кто в последнюю минуту собьет с
ног поджигателя, кто выгонит из храма кощунствующих бесстыдников, кто бросится
с оружием на толпу солдат, насилующих девочку, кто свяжет невменяемого и
укротит одержимого злодея.
Не всякое применение силы к "несогласному" есть насилие. Насильник 
говорит своей жертве: "ты средство для моего интереса и моей похоти", "ты не
автономный дух, а подчиненная мне одушевленная вещь", "ты во власти моего
произвола". Напротив, человек, творящий понуждение или пресечение от лица
духа - не делает понуждаемого средством для своего интереса и своей похоти,
не отрицает его автономной духовности, не предлагает ему стать покорной
одушевленной вещью, не делает его жертвою своего произвола. Но он как бы
говорит ему: "смотри, ты управляешь собою невнимательно, ошибочно,
недостаточно, дурно и стоишь накануне роковых непоправимостей", или: "ты
унижаешься, ты буйно безумствуешь, ты попираешь свою духовность, ты одержим
дыханием зла, ты невменяем-и губишь, и гибнешь,-остановись, здесь я полагаю
этому предел!" И этим он не разрушает духовность безумца, а полагает начало его
самообузданию и самостроительству; он не унижает его достоинства, а понуждает
его прекратить свое самоунижение; он не попирает его автономию, а требует ее
восстановления; он не "насилует" его "убеждений", а потрясает его слепоту и
вводит ему в его сознание его беспринципность; он не укрепляет его
противолюбовность, а полагает конец его бьющему через край ненавистничеству.
Насильник нападает, пресекающий отражает. Насильник требует покорности себе
самому, понудитель требует повиновения духу и его законам. Насильник презирает
духовное начало в человеке, понудитель чтит его и обороняет. Насильник
своекорыстно ненавистничает, пресекающий движим не злобою и не жадностью, а
справедливым предметным гневом.
Итак, все учение о противодуховности и противолю-бовности физического понуждения
и пресечения, направленного против злодея, падает как несостоятельное, как
предрассудок и суеверие. Противодуховно и противолюбовно не понуждение и не
пресечение, а злобное насилие;
В самом деле, зло может проявляться и обычно проявляется совсем не только в
виде физического насилия и связанных с ним физических мучений. Наивно было бы
думать, что деятельность злодея сводится к физическому нападению, отнятию
имущества, ранению, изнасилованию и убиению.
.физическое насилие не есть ни единственное, ни главное, ни самое губительное
проявление их злодейства.
Человек гибнет не только тогда, когда он беднеет, голодает, страдает и
умирает, а тогда, когда он слабеет духом и разлагается нравственно и
религиозно; не тогда, когда ему трудно жить или невозможно поддерживать свое
существование, а тогда, когда он живет унизительно и умирает позорно: не
тогда, когда он страдает или терпит лишения и беды, а когда он предается злу.
И вот довести человека до этого самопредания, до несопротивления, до
покорности, до наслаждения злом и преданности ему- бывает гораздо легче не
физическим насилием, а другими, более мягкими средствами; мало того, именно
физическое насилие ведет нередко к обратному результату: к очищению души,
укреплению и закалению духовной воли.
Само насилие при всей его внешней грубости несет свой яд не столько телу,
сколько духу, самое убийство, при всей его трагической непоправимости,
предназначается не столько убиваемым, сколько остающимся в живых.
Вот почему надо признать, что внешнее насилие проявляет зло и закрепляет его
действие, но зло совсем не определяется и не исчерпывается внешним насилием.
8. Постановка проблемы.
Все эти предварительные исследования и соображения, расчищающие путь и
проясняющие перспективу, позволяют теперь обратиться к постановке основной
проблемы: о духовной допустимости сопротивления злу посредством физического
понуждения и пресечения.
Всякая проблема имеет смысл только при данных величинах и при их 
верном опытном восприятии; вне этого она падает или обессмысливается, и
тогда тот, кто все-таки продолжает разрешать ее в этом виде, оказывается в
смешном положении человека, который мнимо трудится над мнимыми величинами и
потом с увлечением провозглашает абсолютную истину.
Исследовать проблему о допустимости сопротивления злу посредством физического
понуждения и пресечения имеет смысл лишь при наличности следующих условий.
     Во-первых, если дано подлинное зло. Не подобие его, не тень, не
призрак, не внешние "бедствия" и "страдания", не заблуждение, не слабость, не
"болезнь" несчастного страдальца. Налицо должна быть злая человеческая
воля, изливающаяся во внешнем деянии.
     Вторым условием правильной постановки проблемы является наличность 
верного восприятия зла, восприятия, не переходящего, однако, в его 
приятие. Пока зло никем не воспринято, пока ни одна душа не увидела внешнего
деяния и не прозрела скрытую за ним и осуществившуюся в нем злобу-никто не
имеет ни основания, ни повода ставить и разрешать проблему внешнего
сопротивления.
     Третьим условием правильной постановки проблемы является наличность 
подлинной любви к добру в вопрошающей и решающей душе. Проблема
сопротивления злу есть не теоретическая, а практическая проблема; ее
постановка, обсуждение и решение предполагают, что человек не только
воспринимает, созерцает или даже изучает явления и поступки людей, но оценивает
их, связуясь с ними живым, приемлющим и отвергающим отношением, выбирает,
предпочитает и соединяет с выбранным и предпочтенным свое самочувствие, свою
радость, свою жизнь и свою судьбу.
     Четвертым условием правильной постановки проблемы является наличность 
волевого отношения к мировому процессу в вопрошающей и решающей душе.
Практическая природа вопроса предполагает не только наличность живой любви, но
и способность к волевому действию, и притом к волевому действию не
только в пределах собственной личности, но и за ее пределами - в отношении к
другим людям, к их злой деятельности и к тому мировому процессу, в который они
органически включены.
Наконец, в-пятых, проблема сопротивления злу посредством внешнего
понуждения действительно возникает и верно ставится только при том условии,
если внутреннее самозаставление и психическое понуждение оказываются
бессильными удержать человека от злодеяния.
Отсутствие хотя бы одного из этих условий делает вопрос неверным, а ответ
мнимым.
9. О морали бегства.
Постановка проблемы о допустимости борьбы со злом посредством физического
сопротивления требует от философа прежде всего наличности верного духовного
опыта в восприятии и переживании зла, любви и воли и, далее,- 
нравственности и религиозности. Ибо вся эта проблема состоит в том,
что нравственно-благородная душа ищет в своей любви
-религиозно-верного, волевого ответа на буйный напор внешнего зла. 
Истолковывать эту проблему иначе - значит обходить ее или снимать ее с
обсуждения.
И вот Л. Н. Толстой и его последователи стараются прежде всего обойти эту
проблему или сиять ее с обсуждения. Под видом разрешения ее они все время
пытаются показать ищущей душе, что такой проблемы совсем нет, ибо, во-первых,
никакого такого ужасного зла нет, а есть только безвредные для чужого духа
заблуждения и ошибки, слабости, страсти, грехи и падения, страдания и бедствия;
во-вторых, если бы зло обнаружилось в других людях, то надо от него отвернуться
и не обращать на него внимания, не судить и не осуждать за него - тогда его все
равно что не будет; в-третьих, любящему человеку эта проблема и в голову не
придет, ибо любить-значит жалеть человека, не причинять ему огорчений и
уговаривать его самого, чтобы он тоже любил, а в остальном не мешать ему, так
что любовь исключает даже "возможность мысли" о физическом сопротивлении;
в-четвертых, это проблема пустая, потому что нравственный человек заботится о
самосовершенствовании и предоставляет другим свободу самоуправления, отвращая
от них свою волю и усматривая во всем происходящем "волю Божию"; и, наконец,
в-пятых, если уже бороться с внешним злом, то всегда есть другие,
лучшие и более целесообразные средства и меры.
Таким образом, граф Л. Н. Толстой и его единомышленники принимают и выдают
свое бегство от этой проблемы за разрешение ее.
В центре всех "философических" исканий Л. Н. Толстого стоит вопрос о моральном
совершенстве человека; Строго говоря, все миросозерцание Л. Н. Толстого
выращено им из морального опыта.
Моральность стала высшей, самодовлеющей и единственной ценностью, пред которой
обесценилось все остальное. Все учение его есть не что иное, как мораль, 
и в этом заложено и этим определено уже все дальнейшее.
Мораль Толстого как философическое учение имеет два источника: во-первых, живое 
чувство жалостливого сострадания, именуемое у него "любовью" и "совестью",
и, во-вторых, доктринерский рассудок, именуемый у него "разумом".
Все миросозерцание его может быть сведено к тезису, "надо любить (жалеть), к
этому приучать себя, для этого воздерживаться и трудиться, в этом находить
блаженство, все остальное отвергнуть". И все его учение есть рассудочное
развитие этого тезиса.
10. О сентиментальности и наслаждении.
Еще более глубокие и определяющие связи соединяют доктрину "непротивления" с 
содержательными корнями всего учения. Ибо идея "любви", выношенная и
выдвинутая Л. Н. Толстым, вносит от себя такое содержание во все его
основоположения и выводы, которое предопределяет собою неверность почти всех
его вопросов и ответов.
"Любовь", воспеваемая его учением, есть, по существу своему, чувство 
жалостливого сострадания, которое может относиться к какому-нибудь одному
определенному существу, но может захватывать душу и безотносительно, погружая
ее в состояние беспредметной умиленности и размягченности. Именно такое
чувство, укоренясь в душе, захватывая ее глубочайшее чувствилище и определяя
собою направление и ритм ее жизни, несет ей целый ряд опасностей и соблазнов.
Так, прежде всего это чувство само по себе дает душе такое наслаждение, о 
полноте и возможной остроте которого знают только те, кто его пережил.
Это “благо” может приковать к себе душу не силою своего духовного превосходства
и совершенства, а силою своего услаждающего блаженства, и, далее, именно
постольку оно может повести к охлаждению и инстинктивному отвращению ото всего,
что не есть это благо или что не ведет к нему. Это может породить практику и
теорию морального наслажденчества ("гедонизма"), искажающую и силу 
очевидности, и миросозерцание, и основы личного характера.
Моральный гедонист инстинктивно тяготеет ко всему, что вызывает в нем
состояние блаженного умиления, и столь же инстинктивно отвращается ото всего,
что грозит нарушить, оборвать и погасить это состояние.
Понятно также, что моральный гедонизм повреждает не только очевидность, но и 
характер человека. Состояние умиленности и растворенности не только не
включает в себя волю, но отводит ее как начало, с одной стороны,
ненужное, а с другой стороны, напрягающее, сковывающее и потому мешающее
растворению и текучести. Ибо воля не растворяет душу, а собирает ее и
сосредоточивает;
Безвольная любовь гедонистического моралиста есть скорее "настроение", 
легко уживающееся и с безвольностью, и с беспредметностью. В качестве
безвольного настроения эта любовь – сентиментальна, а в качестве
беспредметного настроения эта любовь – бесцельна: она не несет в себе
ни духовного задания, ни духовной ответственности.
Может ли такой безвольный и сентиментальный характер, сознательно угашающий в
себе начало героизма, сладостно тонущий в безграничном и беспредметном
настроении и при этом сознательно утверждающий свою правоту как единственную
и образцовую для всех людей, - может ли он поставить и разрешить героическую
проблему сопротивления злу?
Ясно также, что сентиментальная любовь не единит людей, а разъединяет их. В
самом деле, если бы каждый человек, следуя правилу субъективистической
морали, предоставил других самим себе, заботясь о своей собственной моральной
безгрешности, то возникло бы не братское единение, а распыление отвернувшихся
друг от друга пассивных атомов.
11. О нигилизме и жалости.
Идея любви, выдвинутая Л. Н. Толстым и его последователями, страдает, однако, не
только чертами наслажденчества, безволия, сентиментальности, эгоцентризма и
противо-общественности. Она описывает и утверждает в качестве идеального
состояния чувство в известном смысле бездуховное и противодуховное; 
и эта особенность сентиментальной любви имеет, может быть, наибольшее значение
для проблемы сопротивления злу.
Как уже показано выше, все миросозерцание Л. Н. Толстого выращено им из
морального опыта, который заменил или вытеснил собою все другие источники
духовности в человеке, обесценив их или устранив их совсем.
Так, моральный опыт заменяет собою религиозный опыт и занимает его
место. Мораль выше религии, она судит своим критерием всякое религиозное
содержание и утверждает пределы своего опыта как обязательные для
религии.
Подобно этому, моральный опыт утверждает свое верховенство и в сфере науки. 
Не усматривая духовную самоценность истины и ее измерения, моралист считает себя
верховным судьею надо всем тем, что делает ученый: он судит его дело и его
предметы, измеряя все мерою моральной пользы и морального вреда, судит,
осуждает и отвергает, как дело праздное, пустое и даже развратное.
Научное знание рассматривается с точки зрения морального утилитаризма, и
это придает всему миросозерцанию характер своеобразного научного нигилизма.
Тот же самый моральный утилитаризм торжествует и в отношении к искусству. 
Самоценность художественного видения отвергается, и искусство превращается в
средство, обслуживающее мораль и моральные цели.
Моралист стремится навязать искусству чуждую ему природу и утрачивает его
самобытность, его достоинство и его призвание. Он сам видит это, сознает и
выговаривает это в форме определенного принципа и учения и тем самым придает
всей своей теории черту своеобразного эстетического нигилизма.
Еще острее оказывается то отрицание, с которым моралист подходит к праву и
государству. Духовная необходимость и духовная функция правосознания 
ускользает от него совершенно. Вся эта сфера драгоценного, воспитывающего душу
духовного опыта не говорит его личному самочувствию ничего; он видит здесь
только самую поверхностную внешность событий и деяний; он квалифицирует эту
внешность как грубое "насилие" и произвольно характеризует скрывающиеся за этим
"насилием" намерения как злые, мстительные, своекорыстные и порочные.
Моральное братство объемлет всех людей без различия расы и национальности и
тем более независимо от их государственной принадлежности: братского
сострадания достойны все, а "насилия" не заслуживает никто; надо отдать
отнимающему врагу все, что он отнимает, надо жалеть его за то, что ему не
хватает своего, и приглашать его к переселению и совместной жизни в любви и
братстве. Ибо у человека нет на земле ничего такого, что стоило бы оборонять
на жизнь и смерть, умирая и убивая.
Сентиментальный моралист не видит и не разумеет, что право есть необходимый и
священный атрибут человеческого духа, что каждое духовное состояние человека
есть видоизменение права и правоты и что ограждать духовный расцвет
человечества на земле невозможно вне принудительной общественной организации,
вне закона, суда и меча. Здесь его личный духовный опыт молчит, а
сострадательная душа впадает в гнев и "пророческое" негодование. И в результате
этого его учение оказывается разновидностью правового, государственного и
патриотического нигилизма.
И к этому сводится вся жизненная "мудрость". Страдание есть зло, это 
первая, скрытая аксиома этой мудрости, из которой выводится все остальное. Если
страдание есть зло, то и причинение страданий (насилие!) есть зло.
Наоборот, отсутствие страданий есть добро, а сочувствие чужим страданиям есть
добродетель. Этим определяется и судьба нашей основной проблемы: в борьбе с
страданием-допустимо ли причинять новые страдания, умножая и осложняя их общий
объем и состав? Ответ ясен: нет смысла громоздить Пелеон на Оссу... "Сатану
нельзя изгнать "сатаною", "неправду" нельзя очистить "неправдою", "зло" нельзя
победить "злом", "грязь" нельзя смыть "грязью". И ответ этот только
последователен: если страдание действительно есть зло, то кто же согласится
увеличивать его объем, стремясь к уменьшению этого объема? Или - кто согласится
вступить на "путь диавола" для того, чтобы на него не вступать?..
Так вскрывается первооснова сентиментальной морали: она покоится на 
противодуховном гедонизме.
.жизненная мудрость состоит не в бегстве от страдания как от мнимого зла, а в
приятии его как дара и залога, в использовании его и окрылении через него. Это
приятие должно быть совершено не только для себя и за себя, но и для
других. Оно не означает, что человек будет нарочно мучить себя и ближних;
но оно означает, что человек преодолеет в себе страх перед страданием,
перестанет видеть в нем зло и не будет стремиться прекратить его во что бы
то ни стало.
Этот сентиментальный гедонизм учит, что нет на свете ничего высшего, во имя чего
людям стоило бы страдать самим и возлагать страдания на своих ближних. Вся
задача в том, чтобы все внутренне претворили свое страдание в 
сострадание и тем проложили себе путь к высшему наслаждению.
Таково значение и таковы последствия сентиментального нигилизма, 
выдвинутого Л. Н. Толстым и его последователями в качестве единоспасительного,
морального откровения.
12. О мироотвергающей религии.
Одним из самых знаменательных последствий всей этой морально-нигилистической
установки является то своеобразное практическое миронеприятие, которое
служит для "непротивляющегося" последним и самым надежным убежищем и
прикрытием. Это отвержение внешнего мира проистекает, по-видимому, из моральных
оснований, но в действительности коренится в смутной и сбивчивой религиозной
концепции внешнего мира.
Моралист, как уже установлено, ведет жизнь, завернувшуюся в себя, и вследствие
этого он оказывается отвернувшимся ото всего, что не есть его собственная душа,
с ее то греховными, то добродетельными наслаждениями. Именно этим объясняется
то обстоятельство, что у Л. Н. Толстого имеются два прямо противоположных
воззрения на "природу" и на "человеческое общество" - на эти две великие части
"внешнего мира". Согласно первому воззрению, природа божественна и
благодатна. Она создана Богом, она связана с ним настолько, что ее 
закон есть Его закон. Согласно ему, "внешний мир есть мир розни, вражды и
эгоизма", он "лежит во зле и соблазнах", в нем царит "неотразимый" "закон
борьбы за существование и переживание способнейшего".
Именно это воззрение на внешний мир как на среду глубоко противоморальную ведет
к проповеди аскетизма, опрощения и непротивления.
Моралист есть существо испуганное и подавленное непомерною, навязчивою,
претенциозною реальностью своего "тела" и его инстинктивных влечений. Эти
влечения он переживает как направленные во внешний мир, как наступательные,
нападающие: начиная от борьбы за пищу и кров, за собственность, богатство и
власть и кончая агрессивностью полового инстинкта и его борьбою за обладание.
Все это влечет к "насилию"; все это ставит на "путь диавола" и тянет к
смертному греху, все это будит в человеке его "животную личность" и
превращает его в жестокого зверя; все это идет от "внешнего мира" и тянет во
"внешний мир"; все это должно быть сведено к минимуму и в идеале совсем
подавлено.
Аскетически отвергая в самом себе начало "плоти" и "инстинкта" как начало
"внешнее", "противодуховное", "насильственное" и злое, моралист категорически
требует, чтобы человек как можно меньше предавался своей телесности, чтобы он
свел ее потребности к самому необходимому и вложил всю свою телесную энергию в
единственный достойный человека, морально-честный и почетный, никого не
обижающий и не эксплуатирующий физический труд. . Надо опуститься на тот
уровень первобытной простоты, который "доступен всем людям всего мира", так,
чтобы все делали только то, что все могут делать, и всякий обслуживал
бы сам себя, не одолжаясь у других и не мешая им делать, что хотят.
Именно в связи с этим мироотвержением вырастает и требование воздерживаться
от активной, пресекающей борьбы со злом: внешний мир лежит во зле и в
познании его человек крайне ограничен; поэтому он должен последовательно
извлечь из него свою волю, предоставляя совершаться неизбежному.
Толстой писал: положим, что "злодей занес нож над своей жертвой, у меня в
руке пистолет, я убью его, но ведь я не знаю и никак не могу знать, совершил
ли бы или не совершил бы занесший нож свое намерение. Он мог бы не совершить
своего злого намерения, я же наверное совершу свое злое дело"... Что бы ни
происходило во внешней общественной жизни, человеку надо помнить, что каждый
управляет собою и только собою; надо помнить это и самому не грешить, а о
последствиях не думать, ибо они никогда не могут быть нам доступны. Это от
Бога устроено так, что каждый человек отвечает только за себя и что никто не
имеет ни "права", ни "возможности устраивать жизнь других людей"; и потому
при виде злодейства человек должен "ничего не делать", предоставляя
согрешившему "каяться или не каяться, исправляться или не исправляться", не
мешая и не вторгаясь в его внутренний мир, в эту сферу Божьего ведения.
Поэтому все, что я могу сделать в защиту убиваемого ближнего,- это предложить
злодею удовлетвориться убиением меня; если же он не заинтересуется моим
предложением и предпочтет убить свою жертву, то мне остается усмотреть в этом
"волю Божию"...
Если внешний мир "лежит во зле" и "вечный", "неотразимый закон, правящий им,
"безнравствен-то не следует ли, в самом деле, отвернуться и бежать от мира,
спасаясь? И вот моралист освобождает человека от призвания участвовать в
великом процессе природного просветления и в великом историческом бое между
добром и злом; и наставляя человека к такой мнимой мудрости и праведности,
он, по-видимому, совсем не дает себе отчета в том, что его учение насаждает в
душах противорелигиозное высокомерие и ослепление.
Именно это отсутствие верного религиозного самосознания и позволяет ему
прикрывать свое слепое бегство ссылкою на "волю Божию". Однако
сентиментальный моралист не считается с этим и выдвигает идею "воли Божией"
каждый раз, как ему необходимо прикрыть свое собственное морализирующее
безволие. Волевое участие человека в несении бремени мироздания он объявляет
"грубым суеверием"; "истинная" же вера состоит в том, чтобы отнести все,
беспокоющее его душу, "внешнее" общественное зло - к воле Божией. Если
принять это учение, то окажется, что Бог "хочет" не только того, чтобы все
люди любили и жалели друг друга, но еще и того, чтобы очень многие люди, не
поддаваясь на жалостливые уговоры других, свирепствовали и злодействовали,
физически насилуя и убивая добродетельных и духовно растлевая
слабохарактерных и детей; и, далее, окажется, что "Бог" совершенно "не хочет"
того, чтобы деятельность этих свирепых негодяев встречала организованный
отпор и пресечение. Уговаривать злодеев "Бог" позволяет; расширять объем их
злодейства предложением себя в жертвы - "Бог" тоже разрешает; но если кто-
нибудь, вместо того чтобы предоставлять злодеям все новые беззащитные жертвы
и отдавать им младенцев в духовное растление, вознегодует и захочет пресечь
их неуговоримое злодейство-то Бог осудит это как кощунство и безбожие.
Религиозный опыт моралиста - бездуховен, безволен, односторонен и скуден; его
"религиозное учение" есть порождение самодовольного рассудка, пытающегося
извлечь божественное откровение из беспредметно умиленной жалостливости. Вся
религия его есть не что иное, как мораль сострадания. Но эта мораль и
ее сострадающий подход дает человеку не опыт Божьего совершенства, а
только опыт человеческого сострадания: она видит мучающегося человека и
сводит все откровение к сочувствию этой муке.
Настоящая религия приемлет бремя мира как бремя Божие в мире, а это учение
отвергает бремя мира и не постигает того, что это мироотвержение таит в себе
богонеприятие...
Таковы религиозные основы этой сентиментальной морали. Последнее слово ее есть 
религиозное безволие и духовное безразличие, и в этом безволии и
безразличии она утрачивает предметность и силу религиозной любви и не постигает
ни ее земных заданий и путей, ни ее видоизменений и достижений в мире.
13. Общие основы.
. Когда нравственно-благородная душа ищет в своей любви -религиозно-верного,
волевого ответа на буйный напор извне идущего злу, то люди робкие,
неискренние, безразличные, безрелигиозные, настроенные нигилистически,
безвольные, сентиментальные, мира неприемлющие, зла невидящие-могут только
мешать этому исканию, путая, искажая и уводя его на ложные пути.
Вопрос о допустимости внешнего понуждения и пресечения ставится правильно только
тогда, если он ставится от лица живого добра, исторически борющегося в
истории человечества с живою стихиею зла. Допустимо ли, чтобы в этой
борьбе представители подлинного живого добра психически понуждали слабых людей
и физически понуждали и пресекали деятельность злых, воздействуя на их
злодействующие души и злотворящие тела, и если допустимо, то в каких пределах,
при каких условиях и в каких формах? Весь вопрос ставится не от лица
злодея, а от лица того, кто любит добро и цельно, искренно служит ему.
Добро и зло в действительности не равноценны и не равноправны; и
точно также не равноценны и не равноправны их живые носители,
осуществители и слуги. Именно природою самого добра определяется и 
вопрос о допустимости физического понуждения и пресечения, и ответ 
на него, ибо живое добро (живущее в своих носителях, осуществителях и слугах)
есть подлинный источник, направление и цель понуждения и пресечения,
направленного против злодеев.
По самой природе своей добро и зло имеют душевно-духовную природу, и
"местонахождением" их является человеческая душа. Поэтому борьба со злом 
есть процесс душевно-духовный; побеждает зло тот, кто превращает его в
добро, т. е. из глубины преображает духовную слепоту в духовную зрячесть, а
силу каменеющей ненависти в благодатность приемлющей любви. В этом основная
сущность борьбы со злом и победы над ним, и поэтому всякая мера, направленная
против зла, должна в конечном счете служить именно этой цели, получая
от нее смысл и значение. Вот почему физическое понуждение и пресечение никогда
не были и не будут самодовлеющим средством в этой борьбе. Физическое
понуждение и пресечение приобретают все свое значение лишь в системе верно
направленного социального воспитания, соблюдающего законы духа и любви.
Ввиду всего этого употребление физической силы в борьбе со злом является 
возможным и небессмысленным, но отнюдь не исключительным и 
не самодовлеющим, а вторичным и подчиненным средством в
общей системе духовного воздействия и воспитания. Физическое понуждение и
пресечение есть крайняя мера борьбы, и сфера ее применения начинается
только там, где внутренние меры оказываются несостоятельными и недостаточными.
Это означает, что физическое понуждение и пресечение, во-первых, не должно
пытаться вызвать в душе человека очевидность. Оно должно при всех
условиях беречь духовную очевидность человека, не подавляя в нем чувства его
собственного духовного достоинства и не колебля доверия человека к самому себе.
Во-вторых, физическое понуждение и пресечение не должно пытаться вынудить у
человека чувство любви. Любовь или добровольна и искренна, или ее нет.
Поэтому физическое воздействие должно при всех условиях беречь способность
человека к любви, усматривая в ней основную преображающую силу жизни и духа.
Наконец, в-третьих, физическое понуждение и пресечение, обращаясь
непосредственно не к очевидности и любви, а к воле человека, и притом с
требованием самопонуждения и самопринуждения, должно беречь волевую способность
человека, не расшатывая и не расслабляя ее, а напротив, укрепляя ее и
содействуя ее духовному воспитанию.
Физическое понуждение и пресечение принципиально применимы тогда и постольку,
когда и поскольку внутреннее самоуправление изменяет человеку и нет
душевно-духовных средств для того, чтобы удержать и остановить его
противодуховные деяния, и оно допустимо тогда, когда оно необходимо, а
необходимо оно тогда, когда душевно-духовное воздействие недостаточно,
недействительно или неосуществимо.
Все, что философское исследование может дать в качестве критерия для
руководства при сопротивлении злу, сводится целиком к нескольким сравнительно
формальным правилам. Во-первых, сопротивляющийся должен развивать в себе
чуткость и зоркость для распознавания зла и для отличения его от явлений,
сходных с ним по внешней видимости. Это дается лишь постепенно, только в
долгом нравственном и религиозном очищении личной души, только в личном и
подлинном, духовно осмысленном жизненном опыте. Во-вторых, сопротивляющийся
должен стремиться к постижению тех путей и законов, по которым протекает
жизнь зла в человеческих душах, а также всей выработанной великими
праведниками и аскетами техники его внутреннего одоления. В-третьих, выбирая
в борьбе меры и средства, сопротивляющийся всегда должен мысленно начинать с
духовных средств, нисходя к мерам внешней борьбы лишь постольку, поскольку
духовные средства оказываются неосуществимыми, недействительными и
недостаточными. В-четвертых, обращаясь к физическому воздействию,
сопротивляющийся должен всегда искать умственно и практически тот момент и те
условия, при которых физическое воздействие сможет быть прекращено, не
повредив духовной борьбе, подготовив ей путь и вот уступая ей свое место.
Наконец, в-пятых, сопротивляющийся должен постоянно проверять подлинные,
внутренние истоки и мотивы своей личной борьбы со злом, в уверенности, что от
этого зависит и предметное постижение побораемого зла, и овладение духовной
техникой борьбы, и выбор средств, и осуществление самой борьбы; мало того, он
должен быть уверен, что от этого зависит его личная правота и стойкость в
сопротивлении, что этим в последнем счете определяется и самая победа или
поражение.
И если первые четыре правила не должны вызывать сомнения после всего
вышеустановленного, то пятое правило нуждается еще в углубленном анализе и
обосновании.
14. О предмете любви.
То, что сопротивляется самому злу как таковому, есть само живое добро. Это
означает, что само сопротивление злу проистекает из одухотворенной любви,
ею осуществляется, ей служит, к ней ведет, ее 
насаждает, растит и укрепляет. И при всем том это сопротивление не
останавливается ни перед психическим понуждением, ни перед физическим
понуждением и пресечением.
Это возможно благодаря тому, что начало духа указывает любви ее верный
предмет, ограничивает ее и видоизменяет ее обличие и ее проявление
Любовь есть способность к единению и отождествлению с любимым,
но единение на низменном уровне истощает и постепенно угашает самую эту
способность, а отождествление со злом может поглотить и извратить благодатность
любви. Любовь есть творчество, но разве безразлично, что именно творит
творящий?
Любовь без духа не видит, и потому она беспредметна, Она не есть
еще добро, но лишь возможность добра; это не реальная ценность, а
нереализующаяся сила, не достижение, а задаток.
Человек должен стремиться постигнуть и осуществить две основные заповеди Христа
о любви в их взаимной связи и последовательности. Из этих двух заповедей первая
направляет "все сердце", и "всю душу", и "все разумение", и "всю крепость"
человеческого существа и его любви - к Богу; вторая учит "любить ближнего как
самого себя". Любить ближнего как самого себя может только тот, кто нашел и
утвердил в себе сына Божия, ибо только он знает, что такое Божественное и что
значит быть в единении с Ним, т. е. что значит быть сыном Божиим; только
благодаря этому он может усмотреть сына Божия и в своем ближнем, но, усмотрев
его в нем, он уже не сможет не любить его, но будет любить его 
Божественное, его личный храм, и алтарь, и огонь так же, как он любит свой 
дух, и свой огонь, и алтарь, и храм.
Любовь к Богу открывает человеку новое измерение вещей и людей. Согласно
этому измерению, человек есть нечто большее, чем это единичное, одушевленное
животное, чем этот единичный субъект, в нем есть нечто большее, чем "он сам" во
всей его "субъективности": и это-то большее, сверхсубъективное, несмотря на
свою "субъективность",- есть как раз его дух, его главное, настоящий "Он Сам".
Настоящая любовь связывает любящего не со всем существующим и живущим без
различия: но только с Божественным во всем, что есть и живет; именно с искрою,
с лучом, с прообразом и ликом. Начало духа есть начало предметного выбора 
и религиозной преданности. И эту силу религиозной преданности, избравшей
Божественное и прилепившейся к Нему, одухотворенная любовь вносит во всякое 
свое отношение: и к Богу, и к Церкви, и к родине, и к царю, и к своему народу, и
к его вещественным и личным алтарям, и к своей семье, и к своему ближнему.
Такая любовь перестраивает в душе все мировосприятие и все отношение к
ценностям мира. Все грани проходят для нее по-новому и иначе, и все
определяется Божественностью и Ее освящающим присутствием.
Совсем иначе видит и расценивает все это духовная любовь. Для нее священное
всегда выше полезного: земной вред ей не безусловно страшен и слишком
человеческая польза не привлекательна. Духовная любовь знает, что люди не
равны и что они "разнствуют" друг от друга, как "звезда от звезды".. Она не
измеряет усовершенствование человеческой жизни- довольством отдельных людей
или счастьем человеческой массы; ей ведомы все духовные опасности, связанные
с наличностью земного наслаждения, и все духовное значение его утраты.
Таким образом, начало духа, указывая любви ее верный предмет, меняет в корне
ее основное направление и все наполняющее ее содержание. За прежними именами
и обличиями разумеются уже новые, иные предметы и состояния, и эти новые
предметы требуют от души нового отношения к себе, требуют - и получают его. И
в результате этого неизбежно перерождается самый акт любви в его основном
душевно-духовном строении: он приобретает новые пределы, новые формы и
проявления.
15. О границах любви.
Духовная любовь есть не только религиозная преданность, но в основе своей она
есть прежде всего зрячий, живой, предметный выбор. Тот из людей, кто
говорит, что "любит" "все" или "все без различия", тот или ошибается в
самопознании, или в действительности не любит ничего и никого. Любовь как
психическая сила совсем и не способна к такому беспредметному растяжению;
любовь как духовное состояние совсем и не призвана к этому.
Так, никто не призван любить зло как таковое или злого человека как такового, и
если мыслить диавола как подлинное и чистое средоточие зла, то любовь к диаволу
в его диавольстве должна быть признана совершенно противоестественною. .
Конечно, человек, сильный духом, может решиться на то, чтобы воспринять 
диавола во всем его подлинном диавольстве, впустить в свою душу его чистое зло
для испытания, познания и умудрения. Но это допущение никогда не превратится
для него в любовное приятие. Мало того, это испытание, от которого душа
обжигается как уголь и быстро в муках стареет, а дух закаляется и мудреет,-
имеет единое оправдание и назначение: сопротивление злу.
Понятно, что для слабого человека это испытание может превратиться в непосильное
искушение, а искушение может привести его к покорности злу. И это искушение и
падение может осуществиться не только в обычном порядке слепого или наивного
заражения злом, но и вследствие неверного понимания пределов любви. 
Напрасно было бы ссылаться здесь в виде возражения на заповеди Христа, учившего 
любить врагов и прощать обиды. Призывая любить врагов, Христос имел
в виду личных врагов самого человека, его собственных ненавистников и
гонителей, которым обиженный, естественно, может простить и не 
простить. Христос никогда не призывал любить врагов Божиих.
Это относится всецело и к заповеди о прощении обид. Согласно этой
заповеди, человек имеет призвание прощать своим обидчикам наносимые ему личные
обиды. Однако даже в рассмотрении личной обиды Евангелие устанавливает те
условия, при которых "согрешивший против тебя брат твой" может стать
для тебя "как язычник и мытарь": допуская силу личного ожесточения,
неподдающегося никаким уговорам, Евангелие указывает на суд церкви как на
высшую инстанцию, неповиновение которой несет за собой понудительную,
воспитывающую изоляцию ожесточенного.
Вообще говоря, нужна сущая духовная слепота, для того чтобы сводить всю проблему
сопротивления злу к прощению личных обид. . Простить обиду погасить в себе ее
злотворящую силу и не впустить в себя поток ненависти и зла, но это
совсем не значит победить силу злобы и зла в обидчике. Что же делать с
обидевшим, не как с человеком, который меня обидел и которому за это
"причитается" от меня месть или "возмездие", а как с нераскаявшимся и
неисправляющимся насильником? Ибо бытие злодея есть проблема для всех, 
значит, и для пострадавшего, но не как для пострадавшего и непростившего, а как
для члена того общественного единения, которое призвано к общественному
взаимовоспитанию и к организованной борьбе со злом.
Сопротивляющийся злу должен прощать личные обиды, и чем искреннее и полнее это
прощение, тем более простивший способен вести неличную, предметную борьбу со
злодеем. Но в душе его не должно быть места наивным и сентиментальным иллюзиям,
будто зло в злодее побеждено в тот момент, когда он лично простил его. Прощение
есть первое условие борьбы со злом или, если угодно, начало ее,
но не конец и не победа.
Так, начало духа ограничивает действие любви в ее непосредственном,
наивном разливе. Понятно, что это ограничение неизбежно ведет за собою и
видоизменение ее духовного строения и облика.
16. О видоизменениях любви.
Обычно или нередко "любовью" называют лишь одну из ее разновидностей, и
притом наименее духовную. У человека духовно неразвитого и беспомощного
"любовь" начинается там, где ему что-то "нравится" или где ему от чего-то
"приятно"; она протекает в плоскости бездуховного "да" и стремится к
максимальному внутреннему и внешнему наслаждению. Эта бездуховная любовь чаще
всего отвращена от воли и разума и обращена к воображению и чувственному
ощущению.
Напротив, духовная любовь имеет власть отвернуться от "нравящегося" и
"приятного"; она имеет силу утвердить себя на уровне стойкого "нет"; она
способна принять форму тяжкого и безрадостного служения.
Единственная, неизменная функция духовной любви - это "благо-желательство"; это
значит, что она всегда и всем искренно желает - не удовольствия, не
наслаждения, не удачи, не счастья и даже не отсутствия страданий,- а 
духовного совершенства, даже тогда, когда его можно приобрести только ценою
страданий и несчастия.
Обычная любовь любит земной состав индивидуального человека и не знает
ничего, что можно было бы противопоставить ему как высшее: отсюда ее
чувственная и слащавая мораль, ставящая выше всего беспредметное "умиление" и
беспринципную "доброту".
Напротив, духовная любовь знает это высшее и перед его лицом умеет владеть и
своим умилением, и своей добротой. Поэтому для нее не может быть условий, при
которых следовало бы предать дело Божие из жалости к человеку. Человек,
угасивший в себе образ Божий, нуждается не в безвольно-сочувствующем "да", а
в сурово-осуждающем "нет", и это останавливающее и отрезвляющее его "нет"
может и должно иметь своим подлинным источником любовь к Богу в небесах и к
Божественному в падшей и духовно-угасшей душе.
Так зарождается и формулируется тот отрицательный лик любви, который
всегда приводил и будет приводить в соблазн близоруких и сентиментальных людей.
Для того чтобы понять этот отрицательный лик любви, необходимо иметь в виду,
что духовно-опредмеченная  и оформленная любовь, оставаясь всегда 
благо-желательством, т. е. желая каждому человеку духовного просветления
и преображения, в то же время не может любить зла в человеке. Поэтому
всюду, где она воспринимает в человеке подлинное зло,- она оказывается
вынужденной видоизменить свое индивидуальное отношение к данному человеку в
соответствии с наличным в его душе злом.
Абсолютно цельною полною может быть только любовь к Богу - к абсолютно
цельному и полному совершенству. В любви же к человеку, обнаруживающему
подлинное начало зла,- необходимость урезанности и нецельности становится
самоочевидною.
Все эти видоизменения любви, вызываемые встречею между подлинною духовностью
и подлинным злом, сводятся к тому, что любящее "да" скудеет в своих функциях,
урезывается в своей полноте и по мере ухудшения предмета все более
приближается к благо-желающему "нет";
     Отрицающая любовь постепенно как бы преобразуется в отрицательную
любовь и находит свое завершение в земном устранении отрицаемого злодея. В
этом предметно вынужденном функциональном скудении своем и в постепенном
усилении элемента "нет" в лоне "да" - духовная любовь проходит через целый ряд
классических состояний, духовно необходимых, предметно обоснованных и
религиозно верных. Эти состояния выражают собою постепенное отъединение и
удаление того, кто любит, от того, кто утрачивает право на полноту любви. Ибо
отрицающая любовь безрадостна и мучительна для человека; она требует от него
подвига, и притом сурового подвига. Здесь необходима сила, выдержка и
стойкость.
Так, начало духа видоизменяет обличие любви и форму ее проявления. Именно
благодаря такому воздействию духа на первобытную наивно-непосредственную и
слепую силу любви, она приобретает высшие способности и высшие задания, и
вследствие этого все ее отношение к злу утверждается на нижеследующих
основаниях.
Для того чтобы любовь могла действенно противиться злу, она должна быть
духовно осмыслена, ограничена и видоизменена. Но, раз осмысленная и
видоизмененная, она является исходным и верховным основанием всей ведущейся
человеком борьбы со злом.
Вся проблема сопротивления злу разрешается этим основным принципом: борьба
ведется именно любовью, но одухотворенною любовью.
Это означает, что правило "противиться злу не из любви" - принципиально
отвергается во всех его возможных толкованиях и осуществлениях. Всякий 
акт, выросший из другого источника,- в действительности или не борется 
со злом, а размножает его, или борется не со злом, а с его отдельными,
поверхностными симптомами. Следовательно, надо осудить и нелюбовное 
"непротивление" - когда кто-нибудь пытается отрезвить злодеев "щедростью" и
"уступчивостью", движимый, однако, не любовью, а, например, рассудочным
расчетом или трусливым безволием, но надо осудить и нелюбовное понуждение - 
если кто-нибудь борется со злодеями из чувства злобы, мести, голода, жадности
или властолюбия. Но настоящего сопротивления злу не будет ни в одном из этих
случаев.
Сопротивление злу творится любовью, но не к животности человека и не к его
обывательской "душевности", а к его духу и духовности. В борьбе со злом такая
любовь любит зрячим духом и мироприемлющей волею, и потому она 
видит дело Божие в мире и на земле, и активно, творчески пришлет его
своею силою. Объектом ее является Божественное, воплощенное в земной святыне, и
в отношении к нему-любовь приобретает лик обороняющего благоговения; это есть
божественно-духовное начало в притесненном ближнем, и в отношении к "ему любовь
приобретает лик благо-желающего сострадания. И, наконец, это есть духовное
начало, гибнущее в злодее, и в отношении к нему любовь являет лик чистого и
сурового благо-желательства...
Вот почему все учение о том, что активное, наступающее на злодея сопротивление
злу противоречит любви,- падает как вредный моральный предрассудок. Как и
всякая иная, верная форма сопротивления злу-понуждение и пресечение, является
делом именно любви и самой любви, если любовь что-нибудь
отвергает, то не понуждение как таковое, и не телесное понуждение, и не
пресечение, а зложелатеяьство в борьбе со злом, т. е. 
зложелательное понуждение и зложелательное пресечение. Но активное,
наступающее на злодея сопротивление злу желает и другим людям, и самому злодею
- совсем не зла, а блага. И потому оно может быть и должно быть делом
поборающей любви.
17. О связанности людей в добре и зле.
Сопротивляться злу следует, во-первых,- внутренним растворением, претворением и
преображением злого чувства, во-вторых,- внутренне-внешним понуждением
и дисциплинированием злой воли, в-третьих,- внешним понуждением и
пресечением злого дела. При этом оба последние способа сопротивления
должны служить первому, как низшие ступени служат высшей.
К признанию этого правила ведет не только верное понимание зла и 
любви, но и верное понимание человеческого общения и совместной жизни, 
ибо все люди связаны друг с другом всеобщей взаимной связью в добре и во зле, и
эта связь налагает на них известные, неотменимые взаимные обязательства и
подчиняет их определенным духовным правилам.
Фактически человек устроен от природы так, что душевная и духовная жизнь его
скрыта от всех остальных людей и непосредственно доступна только его
собственному самочувствию и отчасти самонаблюдению.
На самом же деле каждый человек плохо знает сам себя и всегда обнаруживает себя
другим во всех своих основных свойствах и склонностях - целиком. При таком
наивном самовосприятии человек обычно и не подозревает того, что его 
телесная внешность точно выражает и верно передает его душу во всем 
ее бессознательном и сознательном составе.
В бессознательном опыте общения человек воспринимает от другого все, 
что выражает и выдает его тело о его душе, и понятно, что в сознание 
воспринявшего человека проникает сравнительно лишь очень немногое из всего
воспринятого, а остальное- воспринятое, но не осознанное-не улетучивается и не
исчезает, но пребывает и живет в недоступной сознанию глубине.
Именно в силу такой цельности и глубины бессознательного общения ни одно
доброе или злое событие в личной жизни человека не остается исключительным
достоянием его изолированной души: тысячами путей оно всегда проявляется,
выражается и передается другим, и притом не только постольку, поскольку он
этого хочет, но и поскольку он этого не хочет. Люди непроизвольно
облагораживают друг друга своим чисто личным благородством и столь же
непроизвольно заражают друг друга, если они сами внутренне заражены порочностью
и злом. Поэтому каждый отвечает не только за себя, но и за все то, что он
"передал" другим.
Для того, кто реально усмотрит эту всеобщую живую связь - и в себе и в
других,- окажется неизбежным сделать целый ряд необходимых выводов, признать
целый ряд законов и правил.
Так, во-первых отсюда выясняется с очевидностью, что зло, пребывающее в
человеческих душах, сохраняет свое бытие, свою силу и свою ядовитость даже и
тогда, когда оно не изливается ни в какие определенные внешние поступки. Вот
почему главная борьба со злом должна вестись внутренне, в душевно-духовном
измерении, а внешние меры понуждения и пресечения никогда не смогут
настигнуть его в его внутреннем убежище и преобразить его окаянство.
Во-вторых, необходимо признать, что всеобщая взаимная связанность людей в добре
и зле не есть только социально-психологический факт, но что она таит в
себе известное духовное задание, устанавливая для людей великую
ответственность и целый ряд обязанностей. Вот почему каждый из людей, помимо 
религиозного и духовного призвания к борьбе со своим злом, имеет еще 
общественную обязанность - воспитывать себя, духовно очищать свою душу,
сдерживать свою злую волю.
Всякий обязан сопротивляться и злопыхателю, и злодею,- сопротивляться 
инициативно и Действенно,-сопротивляться и внутренним усилием, и внешним
поступком, - сопротивляться не в злобу и в месть, а в любовь и служение. И
обязанность эта у людей - взаимна.
Обязанностью взаимовоспитания люди связаны настолько же, 
насколько они связаны неизбежным взаимодействием в добре и зле: ибо в творчестве
добра и в борьбе со злом люди не изолированы. Правда, каждый из них имеет дело,
прежде всего, со своей собственной душой. Но в этом люди уже связаны 
подобием, которое открывает им возможность как бы перекликаться из колодца в
колодец, понимать и проверять друг друга, давать друг другу советы и оказывать
помощь. Однако люди не могут признать и никогда не признают, что злодей имеет
привилегию злой свободы: ибо они связаны друг с другом не только подобием, 
но еще взаимностью и общностью.
Тот, кто, получая мою злую посылку, обращает мое внимание на ее злое качество,
тот не наносит мне обиду, а оказывает мне услугу, а тот, кто пресекает мое
озлобленное буйство, не давая ему распространиться и понуждая меня опомниться,
тот выполняет свою обязанность и становится моим благодетелем. В этом 
взаимная обязанность людей.
Однако в творчестве добра и в борьбе со злом люди связаны друг с другом не
только взаимностью, но и общностью. Ибо у них имеется одна, единая,
всем им общая цель, такое общее благо, которое - или сразу у
всех будет, или сразу у всех не будет: это есть мир на земле, расцветающий
из человеческого благоволения. Чувство взаимной связи и взаимной
ответственности, созревая, указывает людям их общую духовную цель и
заставляет их создать единую общую власть для служения ей.
Благодаря такой организации каждый член союза может и должен чувствовать, что
его воля и его сила участвуют в борьбе центральной власти с началом зла и его
носителями. Власть и народ должны быть согласны в понимании зла и добра и
солидарны в волевом отвержении зла; вне этого обе стороны идут навстречу
гибели. Приятие власти и ее борьбы со злом выражается не только в том, что
индивидуум за совесть помогает ей бороться со злодеяниями других людей, 
но и в том, что он сам добровольно приемлет понуждение и пресечение, когда оно
обращается против него самого.
Таковы последовательные выводы из всеобщей взаимной связанности людей в добре
и зле.
18. Обоснование сопротивляющейся силы.
Если попытаться объединить выводы, вытекающие из этой всеобщей взаимной
связанности людей в добре и зле, то можно сказать: духовное растворение и
преображение зла знаменует конечную, завершенную победу над ним (цель), 
но понуждение к необходимым для этого усилиям и прямое пресечение 
злодеяний-необходимы для этой победы как средства или способы
сопротивления.
Для того чтобы вести верное сопротивление злу, необходимо все время иметь в виду
все четыре основные свойства его: единство, агрессивность, лукавство и 
многообразие, и считаться с ними со всеми.
Всеобщая взаимная связанность людей, делающая зло единым и общим началом,
ставит каждого человека в положение вольного или невольного соучастника зла
и держит его в этом положении до тех пор, пока он не совершит волевой отрыв
от злодея и не обратится к нему во всей силе активно-отрицающей любви.
Присутствующий при злодеянии переживает некое искушение и соблазн, ибо во всяком
злодеянии зло провоцирует всех окружающих, властно заставляя их высказаться и
обнаружиться, занять решительную позицию: против зла или в пользу
зла. Оно отравляет души не только своим взрывом, но и тем ядовитым
сознанием собственного предательства, которое оно вызывает в слабых душах и
которое само по себе равносильно полупобеде зла. Вот почему понуждающий и
пресекающий творит верное дело, драгоценное для всей внутренней борьбы
со злом во всех людях.
Понятно, что, если бы зло совсем не обладало агрессивною тенденциею или не
изливалось во внешних поступках, то сопротивление ему посредством физического
пресечения было бы ненужно и невозможно. Именно агрессивность зла и
необходимость для него изливаться во внешних поступках делают необходимым и 
противонаступление на него.
Вся история человечества состоит в том, что в разные эпохи и в разных общинах 
лучшие люди гибли, насилуемые худшими, причем это продолжалось до тех пор,
пока лучшие не решались дать худшим планомерный и организованный отпор.
Радикальное зло, живущее в человеке, торжествует до тех пор, пока не
обуздывается и поскольку не сдерживается. Поэтому внешнее понуждение и
пресечение не только необходимы но и сравнительно значимы в борьбе со злом. На
этом пути нельзя погасить зло, живущее в душе, нельзя перевоспитать человека
или облагородить его чувство и волю; эти меры идут не к умножению добра, а 
к уменьшению числа злодеяний.
Внешнее понуждение и пресечение имеют троякую цель.
Во-первых, не допустить, чтобы данный человек совершил данное злодеяние,
остановить эту злую волю в ее злом направлении, отрезвить ее внешней
помехой и отпором и, наконец,-лишением свободы и причинением ему душевных
неприятностей и страданий побудить его обратиться к само-осознанию,
само-побуждению и само-перевоспитанию.
Второю задачей является ограждение всех других людей от злодеяния и его
отравляющего воздействия-от того душевно-духовного ожога, примера, искушения,
соблазна, призыва, которое оно несет в себе и с собою.
Третья задача состоит в том, чтобы удержать от пути злодейства всех людей,
способных соблазниться или увлечься им: пример понуждаемого и пресекаемого
злодея учит воздержанию всех, слабых в добре и колеблющихся.
Третья задача состоит в том, чтобы удержать от пути злодейства всех людей,
способных соблазниться или увлечься им: пример понуждаемого и пресекаемого
злодея учит воздержанию всех, слабых в добре и колеблющихся. Понуждение и
пресечение поставлены на должную высоту не там, где они в непрерывном ходу, но
там, где возможность их всегда налицо, а необходимость их
применения не наступает.
Нелепо думать, что внешнее понуждение . и пресечение суть единственные или
главные способы сопротивления злу. Нельзя воспитывать людей, не отправляясь из
духа и любви и не обращаясь к духу и любви, но именно настоящий воспитатель
должен уметь не только уговаривать, но, когда надо,- уговаривать заставляя 
и, когда необходимо,- заставлять не уговаривая, и перспективу этой
возможности и даже неизбежности он должен, когда надо, поставлять перед
умственным оком воспитываемого.
Эта перспектива физического понуждения и пресечения имеет три возможности;
эти возможности определяются душевным состоянием одержимого злом человека.
Так, во-первых, человек, впавший в состояние проти-водуховности и
противолюбовности, может обнаруживать склонность и способность к
злодейству. Весь аппарат мероприятий выдвигается в известной духовной
последовательности: начиная от призыва словом и делом к очевидности и любви - и
кончая готовностью обратиться к физическому понуждению и пресечению; эта
готовность выдвигается здесь лишь в виде угрожающей санкции.
Во-вторых, человек, захваченный злом, может покуситься на реальное злодеяние 
или даже осуществить его, и притом, может быть, неоднократно, обнаруживая 
злую волю не считаться с духовным понуждением, а может быть, и с физическим
пресечением. Во всех подобных случаях необходимо в первую очередь физическое
пресечение; в дальнейшем - делом государственного суда выявить виновность и
наказуемость преступника и, следовательно, решить вопрос о том, необходимо ли и
в какой мере необходимо физическое понуждение.
Наконец, в-треьих, одержимый злом человек может обнаружить прямую 
неспособность воздерживаться от злодеяний; таков абсолютный злодей, который
пожизненно не может не злодействовать и перед извращенною волею
которого бессильны все меры человеческого воздействия. Перед лицом такого
урода-духовное воспитание и физическое понуждение могут отпасть, как бессильные
и безнадежные, и тогда все сведется к физическому пресечению которое в своем
чистом виде может принять форму смертной казни.
Так надлежит представлять себе организацию внешне-понудительной борьбы со
злом в условиях мирного правопорядка и государственного равновесия. Совсем
иначе может сложиться эта борьба в условиях революционных потрясений,
гражданских и международных войн. Физическое пресечение выступает тогда во
всем своем безжалостном и суровом виде, ведя наступление на нападающего и
оставляя для начала положительной любви сравнительно лишь самое небольшое
поле действия.
Опасность такого обособления и исключительного действия физической силы -
самоочевидна. Увлекая и ожесточая человеческие души, пресечение начинает терять
под собою настоящую духовную почву, оно незаметно начинает переоцениваться
самими пресекающими и приобретает в их глазах значение главного,
самодовлеющего, и чуть ли не исключительного средства борьбы со злом.
Необходима большая сила видения, мудрости и воли для того, чтобы вовремя
положить конец преобладанию этого способа борьбы, найти верную меру для
действия меча и приступить к действенному целению состоявшихся духовных
разрывов - силою положительной любви. Меч служит внешней борьбе, но 
во имя духа, и потому, пока в человеке жива духовность, призвание меча будет
состоять в том, чтобы его борьба была религиозно-осмысленна и духовно чиста.
После всего разъясненного и высказанного остается еще установить это
призвание меча.
19. О мече и праведности.
"Может ли человек, стремящийся к нравственному совершенству, сопротивляться
злу силою и мечом? Может ли человек, религиозно приемлющий Бога, Его
мироздание и свое место в мире,- не сопротивляться злу мечом и силою?"
Ответ звучит несомнительно и определенно: физическое пресечение и понуждение
могут быть прямою религиозною и патриотическою обязанностью человека, и
тогда он не в праве от них уклониться. Исполнение этой обязанности введет его в
качестве участника в великий исторический бой между слугами Божиими и силами
ада, и в этом бою ему придется не только обнажить меч, но и взять на себя бремя
человеко-убийства. Но разве убивающий ближнего соблюдает свое "нравственное
совершенство"?
Человек не праведник, и борьбу со злом он ведет не в качестве праведника и не
среди праведников. Сам тая в себе начало зла, и поборая его в себе, и далеко
еще не поборов его до конца, он видит себя вынужденным помогать другим в их
борьбе и пресекать деятельность тех, которые уже предались злу и ищут
всеобщей погибели. Ибо разумно и реально-идти в борьбе со злом не от
максимума нравственного совершенства, закрывая себе глаза на свою
неправедность и на всем присущую грешность, а от наличной ситуации злых
страстей и благородной воли, отыскивая возможный минимум греха и возможный
максимум помощи и укрепления.
Все эти соображения отнюдь не должны погасить или оставить без ответа вопрос,
предложенный нравственным максималистом. Теоретически этот вопрос полон
глубокого смысла и нравственная философия обязана его исследовать. Мы
не имеем права уклониться от ответа на него и потому спросим еще раз:
сопротивляющийся злу силою и мечом - удовлетворяет ли в этом всем требованиям
нравственного совершенства?
Духовно зрячий борец со злом допускает в себе самом нравственно-
несовершенное, урезанное, ущербное состояние и утверждает на нем свою
деятельность. И это обстояние ни в чем не обнаруживается и не испытывается с
такою силою и очевидностью как в последнем и крайнем проявлении отрицательной
любви - в человекоубиении...
Может быть, с тех самых пор, как человек впервые убил человека, и убив
содрогнулся душою от чувства совершенного греха и от взятой на себя вины - в
душе его зародилось, сначала в виде смутного чувства, а потом в виде
уверенности, осуждение всякого убийства.
Здоровая и чуткая совесть, воспитанная в духе подлинного христианства,
испытывает и знает, что "убивает" не только тот, кто физически прекращает
жизнь другого, или участвует в этом, или способствует этому: ибо есть еще
степени ненависти, злобы и вражды, нравственно равносильные и равноценные
убиению.
Таким образом, в каждом зачатке ненависти, в каждом оттенке злобы, - укрывается
в начатке и оттенках акт человекоубиения. И поэтому убежденный борец со
злом должен осознать и продумать всю функцию отрицающей любви и в особенности
функцию меча. Все это именно так, и во всем этом нет совершенства и
нравственной святости. И тем не менее, ведущий борьбу со злодеем может и
должен это принять.
Всякий народ переживает во время войны такое духовное и нравственное напряжение,
которое, в сущности говоря, всегда превышает его силы: от него требуется 
массовый героизм, тогда как героизм всегда исключителен, от него требуется
массовое самопожертвование, тогда как самопожертвование есть проявление высокой
добродетели, от него требуется сила характера, храбрость, победа духа над
телом, беззаветная преданность духовным реальностям... И все это оказывается
связанным с делом массового человекоубиения, с делом вражды и разрушения.
Наконец, в теснейшей связи с этим стоит то обстоятельство, что человеку, как
существу страстному и грешному, чрезвычайно редко приходится вступать в эту
борьбу со злодеями из чисто духовных и вполне лично-незаинтересованных
побуждений, и, далее, оставаться во время самой борьбы в пределах
необходимого духовного благожелательства.
Все это, вместе взятое, делает то, что понуждающий и пресекающий, совершая в
качестве неправедника свой трудный, ответственный и опасный путь, возлагает на
себя и несет на себе особливые бремена неизбежной неправедности, возможной
греховности и вероятной виновности. Активная, героическая борьба со злом отнюдь 
не является прямою и непосредственною дорогою к личной святости;
напротив, этот путь есть путь наитруднейший, ибо он заставляет брать на свои
плечи, помимо собственного, недопреодоленного зла, еще и бремя чужих
пресекаемых злодеяний; он не позволяет "творить благо", "отходя от зла", но
заставляет идти ко злу и вступать с ним в напряженное, активное 
взаимодействие.
20. О ложных решениях проблемы.
У людей, слабых духом есть потребность идеализировать то, что они делают, и
закрывать себе глаза на несовершенные или слабые стороны своего поступка. И в
этом их отличие от людей "совестных и сильных: такие люди способны выносить
зрелище своего несовершенства, признаваться в своих заблуждениях и исправлять
свои ошибки.
Все это можно было бы выразить совсем просто в виде вопроса: "взаимное
несочувствие, неодобрение, негодование, гнев, отвращение, безжалостность -
суть ли нравственно совершенные состояния и отношения человеческой души?"
Нет сомнения, что ответ будет отрицательный.Общество скажет: "естественно и
справедливо любить незлодея, но столь же естественно и справедливо понуждать и
пресекать злодея, а справедливое не может не быть нравственно
совершенным, и потому нет никакого несовершенства в понуждении и
пресечении".
На самом деле все обстоит иначе: любовь и нравственное совершенство больше 
справедливости, соразмеряющей и отвешивающей каждому по его делам. Так, образно
говоря: несправедливо солнце, одинаково изливающее свой свет на добрых и на
злых.
Однако такой вывод может породить новую попытку уклонения. А именно, кто-нибудь
скажет, что нравственно-совершенное тем самым и практически
обязательно для человека и притом всегда и без исключений, а 
нравственно-несовершенное всегда практически запретно и является 
грехом, и недопустимо утверждать, что человеку может быть позволено 
что-нибудь греховное...
Однако "неправедность" далеко еще не есть синоним "проступка" или "греха".
"Неправедность" есть понятие родовое, а "грех" или "проступок" есть понятие
видовое, так что всякий грех есть разновидность неправедности, но далеко не
всякая неправедность есть грех. Неправедность будет грехом только тогда, если
она проистекает из недостаточной силы человека в добре.
В противоположность этому неправедный исход может быть осуществлен человеком
потому, что самое положение, в которое он поставлен, самые объективные условия
его поступка - исключают праведный исход. Такой поступок является
сознательным, волевым и зрячим осуществлением неправедности, но он не является
ни падением, ни проступком, ни грехом.
Таким образом нравственно-несовершенное не всегда практически запретно и оно
незапретно именно там, где объективно невозможен праведный исход.
Сопротивление злу силою и мечом не является грехом всюду, где оно объективно
необходимо, или, что то же, где оно оказывается единственным или наименее
неправедным исходом. Правда, только наивная грубость прямолинейного моралиста
может сказать, что это есть "зло" и "грех", ибо, на самом деле, это есть 
негреховное совершение неправедности. Однако неменьшей ошибкой явилось бы
абсолютное оправдание и освящение силы и меча, ибо на самом деле это есть
негреховное совершение неправедности.
Одна из самых наивных и элементарных попыток дать мечу абсолютное оправдание
принадлежит Мартину Лютеру . Он считал, что и самое дело меча (война, с ее
убийствами и грабежами) есть "дело любви", дело "превосходное и божественное".
Дело человеческого меча со всеми его атрибутами и проявлениями объявляется не
служением ограниченного человека, а деянием всемогущего Бога.
Но так как "дело самого Бога" не может не быть совершенным, то убийство,
колесование и вешание объявляется делом совершенным, "превосходным и
божественным"...
Более утонченную попытку дать абсолютное оправдание не только мечу, но и
любой неправедности-можно найти у некоторых иезуитов. Так, иезуит Бузенбаум,
установив запретность преднамеренного и сознательного человекоубийства,
делает исключение для того случая, когда совершение его будет "позволено
Богом, Господином всяческой жизни" Соблазнительность этого учения очевидна.
Трижды не прав тот, кто его исповедует:
во-первых, в том, что он допускает возможность получить от Бога понуждение к
неправедности и греху, воспринимая Его абсолютную власть и не
воспринимая Его духовного совершенства; во-вторых, в том, что он
малодушно бежит от бремени человеческой земной необходимости, от бремени
решения и ответственности, предпочитая лучше извратить свое Боговосприятие, чем
ответить за свою неправедность; и, наконец, в-третьих, он не прав в том, что,
прикрываясь смирением и покорностью, он пролагает себе свободный и
непререкаемый доступ к греху.
Вся основная проблема нашего исследования была бы извращена и поставлена
неверно, если бы кто-нибудь попытался свести ее к вопросу о позволенности 
или, еще хуже, "извинительности" или "простимости" понуждения и пресечения.
Сопротивление злу силою и мечом допустимо не тогда, когда оно "возможно", а
когда оно необходимо, но если оно в самом деле необходимо, то человеку
принадлежит не "право", а обязанность вступить на этот путь.
Понятно, что всякая попытка закрыть себе глаза на обязательность 
неправедного средства в борьбе со злодеем или на неправедность этого
обязательного средства-является проявлением малодушия и ведет к соблазнам. Для
того чтобы закрыть себе глаза на его неправедность, люди нередко обращаются к
тому общеизвестному рассуждению, согласно которому праведная цель "оправдывает"
или "освящает" дурные средства.
Однако средство и цель связаны друг с другом совсем не связью нравственной
данности, а связью - во-первых, мотивационною и, во-вторых, 
генетическою: так, во-первых, во внутреннем переживании человеческой души,
поскольку желание ее направлено на цель, а воображение ее ищет подходящих
средств,- воля к цели вызывает и мотивирует волю к средству и к его
осуществлению; во-вторых, в процессе осуществления-средство становится
причиной, а цель последствием, и эта генетическая связь совершенно не зависит
от нравственной ценности обеих сторон.
Таким образом, вскрывается неверность обоих крайних решений: первого, которое
предает основную цель борьбы ради того, чтобы избежать неправедных средств
(непротивление!), и второго, которое отвертывается от созерцания совершенства
ради того, чтобы нестесненно и уверенно пользоваться неправедными средствами.
Ясно, что оба эти исхода ведут, в конечном счете, к одному и тому же-к
общественной деморализации.
21. О духовном компромиссе.
Вопрос о сопротивлении злу-сопротивляться ли ему и как именно - есть вопрос 
религиозного характера; это вопрос основной религиозной силы-любви, 
и притом мироприемлющей любви.  Проблема меча есть практическая проблема
- и разрешение ее зависит от практического мироприятия, так что отвергающий мир
отвергает и меч (но не обратно). Одним словом: всякий не убивший себя человек - 
приемлет мир, и постольку проблема меча имеет для него смысл и значение.
Чтобы достойно принять мир, надо увидеть с очевидностью дело Божие на земле и
творчески принять его как свое собственное всею своею силою, и волею, и
деятельностью; не свое дело выдать за Божие, а Божие дело принять как свое. И
в ту меру, в какую это удастся человеку, в эту меру он правильно наставит и
правильно разрешит проблему меча...
Да, путь меча есть неправедный путь, но нет такого духовного закона, что идущий 
через неправедность идет ко греху... Жизненная мудрость состоит не в
мнительном праведничании, а в том, чтобы в меру необходимости мужественно
вступать в неправедность, идя через нее, но не к ней, вступая 
в нее, чтобы уйти из нее.
Тот, кто перед лицом агрессивного злодейства требует "идеального" по своему
совершенству нравственного исхода и не приемлет никакого' иного, тот не
разумеет основной жизненной трагедии: она состоит в том, что из этой ситуации 
нет идеального исхода.
При объективном отсутствии праведного исхода самая проблема его оказывается
ложною и самое искание его становится безнадежным делом, за безнадежностью
которого иногда с успехом укрывается робость и криводушие. Напротив, мужество и
честность требуют здесь открытого приятия духовного компромисса.
Духовный компромисс это есть бескорыстное приятие своей личной неправедности
в борьбе со злодеем как врагом Божьего дела. Компромисс меченосца состоит в
том, что он сознательно и добровольно приемлет волею
нравственно-неправедный исход как духовно-необходимый.
Сильный человек, желая блага, преданный благу, видит себя вынужденным во имя
своей религиозно-верной цели - взять на себя неправедность и, может быть, вину
и как бы отойти от блага, и притом с полным сознанием того, что он совершает.
Это есть его человеческий исход, который он сам осознает как духовный
компромисс и который есть в то же время его подвиг.
Борьба со злом требует всегда героизма. Религиозное приятие своей
судьбы, как к волевому жизненно-деятельному и религиозно-преданному 
приятию, которое созерцает жизнь как служение, есть тот основной
героизм, к которому призван каждый из людей.
В этом приятии своей судьбы и меча человек "полагает свою душу , но
утверждает свой дух и его достоинство. Он принимает не только бремя
смерти, но и бремя убийства, и в бремени убийства не только
тягостность самого акта, но и тягость решения, ответственности и, может быть,
вины.
Христос учил любви, но именно любовь подъемлет многое: и жертву
неправедности, и жертву жизни. Да, взявшие меч погибают от меча, но именно
любовь может побудить человека принять и эту гибель. Взявший меч готов убить,
но он должен быть готов к тому, что убьют его самого: вот почему приятие меча
есть приятие смерти, и тот, кто боится смерти, тот не должен браться за меч.
Весь этот раскрытый и утверждаемый нами духовный компромисс неизбежен для
человека в его земной жизни. Тот, кто не признает меча, тот разрушает
государство, но напрасно он думает, что он избавляет себя этим от
компромисса: ибо он только предпочитает безвольный, трусливый, предательский
и лицемерный компромисс - компромиссу волевому, мужественному,
самоотверженному и честному.
Так слагается один из трагических парадоксов человеческой земной жизни: именно 
лучшие люди призваны к тому, чтобы вести борьбу со злодеями - вступать с
ними в неизбежное взаимодействие, понуждать их злую волю, пресекать их злую
деятельность, и притом вести эту борьбу не лучшими средствами, среди
которых меч всегда будет еще наиболее прямым и благородным.
22. Об очищении души.
Сознательное, намеренное отступление от нравственного совершенства не всегда
свидетельствует об испорченности человеческого сердца. Есть положения, при
которых такое отступление обнаруживает глубину преданности этого сердца и
зрелую силу его решении. Именно таков духовный компромисс, необходимый в
борьбе со злодеями и осуществляемый религиозно осмысленным правосознанием.
     Подлинность, чистота и глубина доброй воли - есть первое и основное
условие, без которого невозможна верная и победоносная борьба со злодеями, а
приобретение этой воли требует постоянной, длительной, напряженной борьбы над
своим духовным очищением.
Человек в действии всегда бывает на той высоте, на которой он подлинно
жил до испытующего и проверяющего его душу действия. И потому каждый из
нас совершает свой поступок не только усилием, фактически его осуществляющим,
но и всем процессом своей предшествующей жизни.
Если душа человека чиста, то верен будет и ее поступок, несмотря на свое
видимое несоответствие законам праведности, и обратно: даже самые праведные
поступки нечистой души - будут неверны.
Невозможно человеку жить на земле и строить дело Божие, не приемля духовного
компромисса, но именно духовный компромисс требует религиозного и
нравственного очищения.
Человек, отвечающий силою и мечом на агрессивность злодея, не может не "выйти
из духовного равновесия и нравственной плеромы - и в этом злу всегда
обеспечена некоторая видимость внутренней, душевно-духовной "победы"; в этом
смысле зло всегда "имеет успех".
Вот почему настоящая борьба со злом может и должна вестись именно в совмещении 
духовного компромисса и религиозно-нравственного очищения. Именно
процесс очищения, следующий за подвигом неправедности, отнимает у зла последнюю
видимость успеха и победы.
Душа, сопротивляющаяся злу силою и мечом, нуждается в очищающих усилиях уже при
самом восприятии зла для того, чтобы освободить себя по возможности от
возмущения страстей, от соблазна, замешательства, неуравновешенных и
преждевременных взрывов, и всяческого пристрастия, и всяческих немудрых
душевных движений. Она нуждается в этих условиях и перед началом борьбы, 
чтобы утвердиться в духовной любви как главном или даже единственном
источнике своего сопротивления.
Верный и чистый мотив борьбы - есть первый залог ее достоинства: того
уровня, на котором она ведется, той меры, до которой она длится, и того успеха,
который будет ею достигнут.
Но для борьбы со злодеями человеку нужен не только предметный источник и мотив,
но и верное видение: очистительная работа необходима борющемуся для
того, чтобы верно отличать и видеть подлинное зло, чтобы верно видеть его цели,
его работу и его средства и, со своей стороны, верно выбирать необходимые и
действительные меры сопротивления.
Очищение души не менее необходимо и после выхода из борьбы. И прежде
всего для того, чтобы обезвредить и погасить в себе всевозможные следы
незаметно проникшей заразы.
Но больше всего очищение души необходимо для того, чтобы избавить душу от
возможного очерствения и ожесточения, связанного с восприятием зла, с
сопротивлением ему и со всеми видами понуждения и пресечения.
И наконец, тот же процесс духовного очищения может и должен дать душе борца то 
успокоение и ту силу, которые необходимы ему для новой борьбы, для
новых напряжений и подвигов. Ибо в таинстве покаяния не только умиряется хаос
страстей, но и духу дается подобающая ему власть и сила.
Активная внешняя борьба со злодеями доступна тому, кто взрастил и воспитал в
себе силу духовного и в конечном счете всегда религиозного характера, а
это воспитание требует прежде всего работы над собственным очищением.
Необходимость духовно-нравственного очищения прямо предуказана и установлена
в Евангелии, и притом именно для тех, кто посвящает себя борьбе с чужим злом
и с чужими злодеяниями. Тот, кто судит, тот должен быть и сам готов к суду
над собою, и это означает, что он всегда должен судить самого себя так, как
он судит злодея. Мера судейской компетентности определяется мерою творящегося
самоочищения.
Ибо не страшна смерть тому, кто идет на нее из любви к Божьему делу, и не
страшно временное отступление от праведности тому, кто не выходит из любви к
Богу, и нс страшен суд слепых и холодных тому, кто сам судит себя лучом
Божиим и сам первый знает, где он отступил от "гуманности" из любви к
божественному. Не человеку судить человека за такую любовь и за 
такое служение, не человеку, а Богу. А перед Ним - верный носитель меча
предстанет "в день суда" с тем "дерзновением", которое дается истинною любовью.
     Заключение
Сегодня, мы должны сказать запоздалое спасибо, Ивану Александровичу Ильину,
тому, кто, среди злобных нападок и публичных оскорблений верившему в то, что
"пройдет время, нас не станет, и все обнаружится и поймется - кто по совести
искал правду и кто, боясь этой правды, инсинуировал". Объективная и
непреходящая истина сформулированного Ильиным решения светит всем и помогает
найти верные ориентиры в борьбе с многообразным злом, все более возрастающим
в нашем мире. Величие Ильина не только в том, что он достиг предела тех
возможностей, которыми располагает рациональная философия в исследовании
антиномий христианской культуры, но и в том, что он отчетливо видел этот
предел и не претендовал на его преодоление. Особенная же убедительность книги
"О сопротивлении злу силою" объясняется, наверное, тем, что написана она
кровью его православного сердца. В данной книге сама ее выстраданность
помогла ему найти искомую им правду "православного меча", героическую и
трагическую одновременно.
Свою книгу Иван Ильин посвятил "белым воинам, носителям православного меча,
добровольцам русского государственного тягла". И сегодня, как семьдесят лет
назад, ее высокие и благородные, истинно православные принципы более всего
необходимы для усвоения именно тем, чье служение предполагает вооруженную
борьбу со злом и его носителями. Поэтому остается только пожелать, чтобы у
каждого из этих сильных и мужественных людей замечательная книга И. А. Ильина
"О сопротивлении злу силою" стала настольной.