Каталог :: Философия

Реферат: Развитие монотеистической религиозности и победа христианства

МГТУ им.  Н. Э. Баумана
                              Реферат по философии                              
                                      Тема:                                      
РАЗВИТИЕ МОНОТЕИСТИЧЕСКОЙ РЕЛИГИОЗНОСТИ И ПОБЕДА ХРИСТИАНСТВА
Студент:              Гавриш А.Н.
Группа:                АК1-51
Преподаватель: Смирнов Н.С.
                                     -1999-                                     
Определяя сущность эво­люции религиозных представлений, многие авторы
гово­рят, что она сводится к эволюции страха.
Сначала, в эпоху первобытнообщинного строя, это был страх перед природными
силами, а затем, по мере развития классового общества, этот страх дополнялся,
все более осложнялся и углублялся страхом перед со­циальными условиями
человеческой жизни. Они делали возможной эксплуатацию одних классов другими,
одних лиц другими. Они порождали бессилие личности перед лицом социальных
институтов и в особенности перед ли­цом государства, невозможность объяснить
(для себя) происхождение и сущность этих институтов. В опреде­ленном смысле
это правильно, хотя, конечно, нельзя уп­рощать эволюцию религиозных
представлений и верова­ний, сводя ее к постоянному видоизменению и
усложне­нию чувства страха, ибо сам этот страх как выражение бессилия
человека перед объективными обстоятельства­ми его жизни выступает всегда в
сложном контексте не­прерывно развивающегося человеческого сознания.
История религиозных представлении и верований со времени их возникновения в
условиях первобытнооб­щинного строя, его разложения и перехода в классовое
общество свидетельствует о постепенном убывании фан­тастичности
мифологических образов, приобретающих все более человеческую, антропоморфную
форму (кото­рая, конечно, всегда осложнена различными атрибутами из мира
природно-небесного и растительно-животно­го). Большой конкретности и
выразительности антропо­морфное истолкование богов достигает на
политеистиче­ской стадии развития религиозно-мифологических пред­ставлений,
классические образцы которых мы находим в олимпийской мифологии древних
греков и древних рим­лян. Высший этап в развитии религиозных верований
классовых обществ наступает в результате выделения одного из богов в качестве
главного бога, имеющего тен­денцию к превращению в единственного бога того
или иного государства. Этот этап и называется монотеизмом, единобожием. С
различными элементами монотеизма мы встречаемся в религиях Древнего Китая,
Древней Ин­дии, Древнего Египта и Шумеро-Вавилонии.
Но для содержания данной книги принципиальное значение имеет развитие
христианской монотеистической религиозности в условиях Римской империи.
Разумеется, мы не можем входить здесь в рассмотрение социально-исторических
причин возникновения христианства, осве­щаемых во многих книгах. Но мы не
вправе и отказывать­ся от рассмотрения некоторых важнейших сторон
христианско-монотеистической религиозности в интересах всего дальнейшего
содержания. Ведь средневековая фи­лософия — исторически весьма своеобразный
тип теоре­тизирования, решающая особенность которого состояла во
взаимоотношениях с религиозно-монотеистическим мировоззрением, в своей
христианской форме зародив­шимся в поздней античности.
Одна из важнейших черт монотеистической религиоз­ности как наиболее массовой
формы идеологической жизни состоит в усилении в ней морального содержания.
Когда уже верховные владыки древневосточных госу­дарств боролись за
укрепление единобожия, они исходи­ли не просто из интересов политико-
идеологического ук­репления своих государств, но и из интересов наиболее
эффективной эксплуатации своих подданных (а эти инте­ресы были, конечно,
неразрывно связаны друг с другом). Отсюда стремление владык, поскольку они не
могли опи­раться лишь на прямое насилие, найти путь к душам своих подданных,
который мог тогда быть только путем религиозным.
Религиозная проблема чрезвычайно усложнилась в условиях Римского мирового
государства, когда стали разрушаться вековые границы между многочисленными
национальностями, вошедшими в него. Как подчеркнул Ф. Энгельс в статье «Бруно
Бауэр и первоначальное христианство», перестройка социальной структуры
Рим­ской империи, происходившая в течение веков, привела к гибели прежних
локальных религий. Этот процесс раз­рушения национальных религий, начавшийся
еще в элли­нистическую и завершившийся в римскую эпоху, был длительным и
сложным процессом формирования моно­теистической религиозности,
соответствующей новым условиям «мирового» государства. Он был стихийным
процессом творчества различных народов Римского го­сударства. Напомним в этой
связи, что образование ог­ромных государств уже в эллинистическую эпоху
сопро­вождалось упадком политических интересов и политиче­ской деятельности
среди интеллигенции, искавшей удовлетворения своих мировоззренческих запросов
в пределах узких содружеств, одним из типичных приме­ров которых стал
эпикурейский Сад в Афинах. Народные массы, особенно далекие в античности от
научно-фило­софских интересов, но тоже, конечно, переживавшие про­цесс
углубления своей духовной жизни, удовлетворяли свои мировоззренческие
стремления в различных рели­гиозных объединениях. И чем сильнее становился
гнет императорской бюрократической машины, чем больше концентрировались в
руках ее главы решающие рычаги политической жизни, тем равнодушнее относились
к ней массы и тем враждебнее становились их религиозные объединения к
официальной власти и ее идеологии.
Одним из наиболее характерных явлений религиозной жизни уже в эпоху эллинизма
стал синкретизм, взаим­ное проникновение религиозных верований и культов
различных народов Средиземноморья, вступающих во все более тесный контакт
друг с другом. Религиозный син­кретизм сводился тогда прежде всего к
проникновению ближневосточных религиозных верований и образов, обладавших
тысячелетней историей и шлифовавшихся в течение веков многочисленным
жречеством, в религиозное сознание и религиозную жизнь сначала греков, а
за­тем и римлян. Широкое распространение получили мифы и культы Осириса и
Исиды, Аттиса и Кибелы, Адониса и Афродиты. Образы этих страдающих, умирающих
и воскресающих богов некогда возникли как олицетворе­ние растительной силы
природы с ее годовыми циклами. Но в условиях усложнявшейся жизни эллинско-
римских городов эти образы приобретали символический смысл, на первый план
выступала их сущность в качестве глу­боко и несправедливо пострадавших богов.
К ним и тя­нулись страждавшие души как свободных, так и рабов, которые
нуждались в утешении. Возникли многочислен­ные религиозные общины—уже не
столько как нацио­нальные и племенные объединения, сколько как добро­вольные
религиозные сообщества лиц различных нацио­нальностей, концентрировавшихся в
тех или иных городах. Перед лицом огромного бюрократического госу­дарства,
все туже завинчивавшего пресс бесчеловечной эксплуатации, ее многочисленные
жертвы стремились, выражаясь словами Энгельса, к «бегству от внешнего мира в
мир внутренний». Не видя ника­кого выхода и просвета в земном мире, они
искали его в загробном и участие в различных религиозных мисте­риях
рассматривали как гарантию будущего, посмертно­го спасения души.
Представление о бессмертии челове­ческих душ, развивавшееся уже в VI в. до и.
э. в орфико-пифагорейских общинах, становилось необходимым компонентом такого
рода мистерий.
Среди богов восточного происхождения, получивших большое распространение в
пределах Римской империи, нужно упомянуть также иранский культ бога Митры,
одновременно олицетворявшего и физический свет, и мо­ральную чистоту. Как
«непобедимое солнце» этот культ получил особое распространение в военных
кругах (одно время существовала даже тенденция превратить его в
государственный культ). Мнтраизм опирался на доволь­но сложную космогонию. В
ней отразились представле­ния дуалистической иранской религии зороастризма о
космической борьбе света и тьмы, которая в социально-моральном плане
выступала как борьба доброго и злого, правдивого и лживого, морального и
аморального. Митраизм, как и зороастризм, на который он опирался, включал в
себя и сложное учение о загробной жизни и загробном воздаянии за земную
жизнь, а также и эсхатологические представления, т. е. представления о
конеч­ном состоянии мира, когда светлое начало окончательно победит темный
мир зла и в мире восторжествует спра­ведливость.
Все перечисленные культы, как и множество других, не названных здесь, оказали
огромное воздействие на формирующееся христианство. Но наибольшая роль в его
становлении принадлежала религиозной иудейской мысли.
Значение этой мысли для религиозного развития поздней античности состоит,
прежде всего в том, что в иудаизме, как ни в одной другой религиозной системе
древности, сложилось понятие строгого монотеизма. Здесь не место
рассматривать исторические и социаль­ные причины культа Яхве в качестве
единственного бога древних иудеев, не только опекуна еврейского народа, но и
верховного блюстителя справедливости и высшего ав­тора моральных законов.
Исключительная роль, сыгранная иудаизмом в рели­гиозном развитии античного
мира и в подготовке христи­анства, основывалась не только на его содержании,
но на существовании единого документа, в котором оно было зафиксировано.
Благодаря трудам многих компи­ляторов из числа иудейских жрецов примерно в V—
IV вв. до н. э. была составлена священная книга древ­них евреев. Это
чрезвычайно сложное произведение включает мифы и легенды еврейского народа
(значи­тельная часть их содержания сложилась под воздействи­ем мифологии
вавилонского и других соседних народов), творения фольклора, морально-
юридические документы и другие памятники еврейской истории.
Несмотря на многочисленные противоречия и неувяз­ки (а порой и нелепицы),
вскрытые учеными в этом «богодухновенном» произведении, оно отличается от
многих других религиозно-мифологических произведений древ­ности целостностью
охвата и объяснения природных и общественных явлений. Яхве представлен здесь
едино­личным и могущественным творцом мира и человека («из ничего», в течение
шести дней), вседержителем при­роды и вершителем судеб человеческого рода.
Успеху религиозно-монотеистических представлений еврейского народа среди
других народов античности, а затем и средневековья весьма способствовали
также ли­тературные достоинства священной книги, в которой описано множество
жизненных ситуации и содержится не­мало сюжетов, поучительных и интересных
для каждого человека.
В дальнейшем, в III—II вв. до н. э., в Александрии, где проживало много
евреев, забывших свой язык, с древнееврейского языка на греческий и была
переведена эта книга, известная с тех пор под греческим именем Би­блии.
Благодаря переводу (составившему так называе­мый Ветхий завет христианской
традиции) этот фунда­ментальный памятник монотеистической религиозности стал
достоянием множества людей, ибо греческий язык был наиболее распространенным
языком восточной по­ловины Римской империи, а как язык литературы, фило­софии
и науки он преобладал над латынью и в ее запад­ной половине.
Для возникновения христианства большую роль сы­грали и некоторые другие
религиозные идеи иудаизма — как содержавшиеся в Ветхом завете, так и
возникшие уже после его составления.
Важнейшей из них стала идея Мессии, чудесного по­сланника Яхве, который
поведет свой народ к победе над иноземцами, восстановит Иудейское царство,
каким оно было во времена Давида и Соломона (израильско-иудейских царей Х в.
до н. э.). В дальнейшем мессианские на­строения особенно обострились, когда
Иудея вошла в со­став Римской империи и фактически стала одной из ее
провинций.
Но, конечно, нельзя представлять себе древний иуда­изм как всегда однородную
религиозную доктрину, кото­рую одинаково исповедовал весь еврейский народ. В
дей­ствительности в нем существовали различные пар­тии, секты, религиозные
представления которых отра­жали различную классовую принадлежность их
сторон­ников.
Наиболее строгими монотеистами были те еврейские сектанты, которых античные
авторы (Иосиф Флавий, Филон, Плиний Старший, Дион Хрисостом) называют ессеями
(эссенами). Наши сведения о них значительно попол­нились в результате
недавних находок древних рукописей в Кумранских пещерах. Ессеи признавали
абсолютность божественного предопределения и отличались большой верой в
бессмертие души. Общественно-религиозное течение ессеев, возникшее во II в.
до н. э. и находившееся под влиянием орфико-пифагорейских религиозно-
этических представлении и общинной организации, ближе других сект стояло к
народу. Оно находилось в оппозиции по от­ношению к официальному направлению в
иудаизме. Вы­ражая пассивный протест еврейских народных масс про­тив своих и
иноплеменных эксплуататоров, ессеи реши­тельно осуждали рабовладение,
торговлю и стяжатель­ство.
Эти строжайшие монотеисты культивировали чувство справедливости, выражавшееся
в общинной солидарнос­ти, товарищеской поддержке, полном доверии друг к
дру­гу и т. п. Такие черты мировоззрения и деятельности ессеев являются одной
из наиболее значительных иллюстра­ций того факта, что моральное углубление
монотеизма шло из народных масс. Знаменательно также, что ессеи начали
отходить от сложной обрядности иудаизма, от­чуждаться от его пышного культа в
сторону верований, окрашенных более субъективно и интимно.
Важнейшим литературным памятником мессианистических настроений стало
«Откровение Иоанна Богосло­ва», или Апокалипсис, — первый памятник
христианской литературы, впоследствии включенный в канонический, одобренный
церковью Новый завет. Как доказано Эн­гельсом и подтверждено затем многими
исследователями возникновения христианства, это произведение было на­писано в
68—69 гг., т. е. в самый разгар войны в Иудее (не в самой Иудее, а по всей
вероятности в Малой Азии). Неизвестный для нас автор этого произведения
оперирует фантастическими образами Ветхого завета и, по-видимо­му, опирается
на мировоззрение ессеев, которые под влиянием зороастризма учили о борьбе
Правды и Крив­ды, света и тьмы. В своих видениях он рисует грядущую борьбу;
основные ее участники — божественный Агнец, спаситель человеческого рода, и
«великий дракон, древ­ний змей, называемый дьяволом и сатаною, обольщаю­щий
всю Вселенную». Борьба заканчивается полным торжеством Агнца над Сатаной,
образом кото­рого автор символизировал «вавилонскую блудницу», Римскую
империю, которая, согласно его пророчествам, должна неминуемо погибнуть, и
притом в скором време­ни. «Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы
воздать каждому по делам его». За победой Агнца следует конец света и
«страшный суд», после чего наступает тысячелетнее царство Иисуса Христа,
которое означает «новое небо и новую землю». В противополож­ность позднейшему
христианству в этом его первом доку­менте, по словам Энгельса, проповедуется
«здоровая, честная месть гонителям христиан». Здесь мы впервые встречаемся и
с именем Иисуса Христа.
Современной науке еще не удалось доподлинно уста­новить, был ли Иисус
реальной исторической личностью, одним из многих галилейских религиозных
проповедни­ков, возможно действительно казненным римлянами, или это один из
многих образов бога-спасителя. Но вопрос этот не имеет существенного значения
для понимания ге­незиса христианства и в особенности сущности его. Вмес­те с
тем давно установлено, что второе его имя — Хри­стос—является простым
греческим переводом еврейско­го слова «мессия» (вернее—«мошиах»). Оно
означает «помазанник божий». В первом веке он уже считался единственным
учителем многочисленных иудео-христианских общин, продолжавших традиции
ессеев.
Как мы уже установили, в религиозном утешении нуждались не одни лишь евреи,
но, можно сказать, и все другие народы огромной империи. Проблема чудесного,
сверхъестественного спасения стала тогда не только и не столько национальной,
сколько социальной. Отсюда быстрый успех христианской пропаганды и увеличение
числа христианских общин прежде всего среди угнетен­ного трудящегося
большинства Римской империи. Как четко формулирует Энгельс, «христианство
возникло как движение угнетенных: оно выступало сначала как рели­гия рабов и
вольноотпущенников, бедняков и бесправ­ных, покоренных или рассеянных Римом
народов».
По мере успехов христианства росла и христианская литература, и в течение II
в. появились все те произведе­ния, которые, будучи многократно переделаны и
проре­дактированы, составили Новый завет (в его нынешнем виде он был
утвержден церковью лишь в конце IV в. н. э.). Напомним, что в его состав
(если придерживаться хронологического порядка его важнейших документов,
установленного историческими и филологическими иссле­дованиями) вошли, кроме
рассмотренного выше «Откро­вения Иоанна Богослова», «Послания» пяти
апостолов, якобы сподвижников Иисуса Христа и первых пропаган­дистов его
учения (наиболее многочисленные и важные из них—«Послания апостола Павла»,
который, согласно этим документам, лично не знал Иисуса Христа), четыре
Евангелия (в переводе с древнегреческого «благие вести»— от Матфея, Марка,
Луки и Иоанна, которому церковь приписала и авторство Апокалипсиса), наконец,
«Деяния святых апостолов» (описывающие их деятельность уже после смерти
Христа).
Если в Апокалипсисе нет почти никаких конкретных сведений об Иисусе Христе и
этих сведении сравнительно немного в апостольских «Посланиях», то в
Евангелиях, в текстах, в которых давно установлены многочисленные
противоречия, неувязки и несуразности, мы имеем историзацию сложного образа
Иисуса Христа. Его главными компонентами стали образы ближневосточных
(отчасти и древнегреческих) страдающих, умирающих и воскресаю­щих богов и
еврейский образ Мессии-спасителя, божест­венного посланника. Евангельский миф
о Христе как о богочеловеке стал центральным мифом христианства. Максимальное
приближение бога к человеку, к его сокро­венным чаяниям и надеждам,
осуществляемое этим ми­фом, соответствовало усилению морального содержания в
монотеистической религиозности.
Главный смысл мифа об Иисусе Христе состоит в идее, согласно которой его
чудесная жертва была необхо­дима всему человечеству, чтобы избавиться от
первород­ного греха. В этот грех впали Адам и Ева, прародители человеческого
рода, нарушившие категорические указа­ния верховного бога, как это описано в
самом начале Ветхого завета.
Однако спасение человечества от многочисленных гре­хов, накопившихся за
тысячелетия, истекшие с этого вре­мени, носит, так сказать, принципиальный
характер и будет реализовано полностью лишь после второго прише­ствия Христа
и страшного суда (не только над живыми, но и над мертвыми, которые
воскреснут)— событий, пред­виденных автором Апокалипсиса.
Хотя Христос был евреем и все его подвиги отнесены к Галилее и Иерусалиму, но
в новозаветной литературе, начиная с «Посланий апостола Павла», чувствуется
ан­тииудейская тенденция. Она объясняется прежде всего тем, что примерно с
начала II в. христианство, зародив­шееся в еврейской среде, стало
превращаться в межна­циональное учение, которое уже в силу этого (мы
опуска­ем здесь другие причины) должно было освободиться от иудейской
обрядности и некоторых других положений иудейской религиозности, как от
скорлупы, которая ста­ла стеснять его дальнейший рост и распространение.
Сложный процесс образования христианской церкви был во многом подготовлен
теми космополитическими тенденциями в культуре народов и настроениями многих
людей, которые развивались в эллинистическо-римскую эпоху и обосновывались
многими философами (особенно в школе стоиков). Как свидетельствуют сами
памятники, вошедшие в Новый завет, обращенность христианской пропаганды «ко
всем языкам» (как и ко всем обществен­ным состояниям) стала одной из главных
причин ее успе­ха в массах. «...Нет ни Еллина, ни Иудея... варвара, Ски­фа,
раба, свободного, но все и во всем Христос».
Межнациональный характер христианства породил одну из решающих его
особенностей — оно стало религи­ей абстрактного человека. Именно таков образ
Иисуса Христа в Евангелиях, несмотря на всю его «историзацию» и формальную
принадлежность к еврейскому народу. Но, констатируя этот важнейший факт, мы
должны снова вернуться к социальному содержанию христианского мо­нотеизма.
Приведенная выше мысль Энгельса, что христианское учение возникло как религия
угнетенных низов римского общества, подтверждается многими местами Нового
за­вета [ см., например, Матфей, 11, 28]. Этой связью с ни­зами общества,
весьма отдаленными от античной культуры, науки и философии, объясняется
враждебность ран­них христиан к носителям «мудрости» и к самой «мудрос­ти»,
как и превознесение интеллектуального убожества. Мудрость Христа,
выра­ботавшего, как были убеждены ранние христиане, абсо­лютные правила
морали, полностью отменяла в их гла­зах языческую мудрость.
О том, что христианство первоначально находило сво­их прозелитов среди низов
античного общества, свиде­тельствуют и другие источники помимо Нового завета.
Однако очень скоро христианские общины стали напол­няться и более
состоятельными и даже весьма богатыми людьми.
Кризис рабовладельческого способа производства — сложное и противоречивое
явление. Он выражался и в том, что огромная бюрократическая машина римской
имперской государственности, уже не способная стимули­ровать
рабовладельческий способ производства, была почти столь же чуждой и
враждебной по отношению к высшим классам, как и по отношению к его
эксплуати­руемым низам. Это обстоятельство специально подчерк­нул Энгельс в
своей работе «Бруно Бауэр и первоначаль­ное христианство», указав, что «по
отношению к государ­ству, то есть к императору, оба первых класса (т. е.
класс богачей, крупных землевладельцев и ростовщиков, с од­ной стороны, и
класс неимущих свободных, с другой.— В. С.} были почти так же бесправны, как
и рабы по от­ношению к своим господам». Так отчуж­денности государства почти
ото всех членов общества, не способных повлиять на него и тем более изменить
его, «всеобщему бесправию и утрате надежды на возможность лучших порядков
соответствовала всеобщая апатия и де­морализация». Они во многом и
объясня­ют, почему «при тогдашнем положении вещей выход мог быть лишь в
области религии».
Таким образом, христианская монотеистическая рели­гиозность, возникнув как
протест народных низов против господствующих эксплуататорских порядков,
быстро при­обрела и межклассовое содержание. Религии вообще и христианской в
особенности присуще это антропологиче­ское содержание, поскольку она в
фантастической форме отражает надежды и чаяния человека построить такой мир,
такое общество, которое удовлетворяло бы его со­кровенным стремлениям.
Следует также иметь в виду, что прогресс человече­ского общества выражается и
в такой первостепенной черте человеческой личности, как углубление сферы ее
моральности. Субстанцию этого процесса составляют стремления народных масс, с
необходимостью выражен­ные тогда в религиозной форме. Этим, как мы видели,
объясняется углубление этического содержания в моно­теистической
религиозности (как в значительной степени и возникновение самой этой ее
формы).
Носителями аморальности выступали по преимущест­ву представители
господствующих классов, но это отнюдь не значит, что они все и всегда были
чужды моральным стремлениям народа. В кризисные, переломные эпохи ис­тории,
каковой и была поздняя античность, такие стрем­ления углублялись, охватывая
множество представите­лей и высших классов. Как подчеркнул Энгельс в работе
«Бруно Бауэр и первоначальное христианство», «во всех классах должно было
быть известное количество людей, которые, отчаявшись в материальном
освобождении, ис­кали взамен него освобождения духовного, утешения в
сознании, которое спасло бы их от полного отчаяния». Отсюда понятно, почему
«христианство затронуло струну, которая должна была найти отклик в
бесчисленных сердцах».
Все вышесказанное объясняет и такую определяющую черту христианской
религиозности, как перевод социаль­ного, революционно-бунтарского протеста в
протест мо­ральный, примиряющийся с эксплуататорскими условия­ми, освященными
вековыми традициями. Несовершенство и бесчеловечность общественных отношений
христианство представляло как результат несовершенства каждого че­ловека, его
греховности, принципиальной испорченности. Отсюда проповедь терпения и
покорности, непротивления злу, прощения обид, составляющая лейтмотив
христиан­ской этики. «Любите врагов ваших, благословляйте про­клинающих
вас,—провозглашает Христос,—благотво­рите ненавидящих вас и молитесь за
обижающих вас и гонящих вас» [ Матфей, 5,44].
Трансформация социального протеста в план мораль­ного самосовершенствования
объясняет и изменение, ка­кое произошло в том представлении о мессии, которое
отличает Евангелия от Апокалипсиса: вместо грозного мстителя, разрушающего
мир несправедливости, как он изображен в последнем документе, мы встречаемся
в Евангелиях с образом духовного спасителя людей, воз­действующего на них
силой собственного примера, не прибегая к насилию, и который так не похож на
грозного ветхозаветного Яхве.
Констатируя морализирующую сущность христиан­ства, следует вместе с тем
подчеркнуть, что социальное содержание отнюдь не исчезло из памятников Нового
завета. Но поскольку они ориентированы как на народ­ные низы, так и на
господствующие классы, эти памятни­ки носят социально неоднозначный характер.
С одной стороны, мы встречаемся в них с прославлением беднос­ти и с
утверждением необходимости насильственного из­менения господствующих
порядков. В одном месте Еван­гелий Христос, характеризуя свою миссию, говорит
да­же, что он принес на землю не мир, но меч. Вместе с тем, с другой стороны,
в тех же документах мы встречаем множество призывов, явно направленных против
посяга­тельств рабов и бедноты на достаток более богатых лю­дей, против
эгалитарных устремлении неимущего люда: каждый, вступающий в христианскую
общину, должен оставаться «в том звании, в котором призван», и не дол­жен
тяготиться даже своим рабским положением; рабы обязаны подчиняться своим
господам не за страх, а за совесть; царство божие — не пища и питье, а
праведность, и т. п.
Борьба этих противоречивых тенденций, порожденная социальной неоднородностью
христианского движения, проходит не только через эпоху генезиса христианства,
но затем и через всю эпоху средневековья. Несмотря на победу в официальном
христианстве интересов эксплу­ататорских классов, классики марксизма-
ленинизма ха­рактеризуют раннее христианство как идеологию, напол­ненную
демократически-революционным духом. Но этот дух проявился не столько в форме
непосредственной социальной революционности, сколько в форме религиозно-
моральной. Действительно, возникновение христианства, отражая пассивный
про­тест народных масс, означало большие изменения в по­следней сфере.
Как религиозное учение христианство основывается на трех основоположных
идеях: идее греховности все­го человеческого рода, зараженного первородным
грехом Адама и Евы, идее спасения, которое необходимо каждо­му человеку, и
идее искупления всех людей перед богом, на путь которого человечество встало
благодаря страда­ниям и добровольной жертве Иисуса Христа, соединив­шего в
себе как божественную, так и человеческую при­роду. Осуществление названных
идей превратило христи­анство в мировую религию нового типа.
Демократичность первоначального христианства про­являлась прежде всего в
самой организации общин веру­ющих. Следует подчеркнуть в этой связи, что
возникнове­ние и торжество первоначального христианства стало возможным и
благодаря идее равенства, содержащейся в нем. В позднеантичной философии, в
особенности у стоиков, она нашла свое выражение в учении о естест­венном
праве. Но это учение было доступно только изб­ранному интеллектуальному и
социальному меньшинству. Массовый же характер идея равенства в античности
при­обрела благодаря христианству. Конечно, идея равенства сформулирована
здесь в сугубо религиозной форме— как равенство всех людей в качестве
греховных существ перед всемогущим и всемилостивым богом — фантастиче­ское
отражение всеобщего бесправия перед властью и лицом императора. В условиях
классового общества не­возможно подлинное равенство в повседневной жизни.
Рабы и угнетенные довольствовались в этих условиях иллюзорным равенством—в
храме «перед лицом бога» и «на том свете».
Но постоянная тоска по равенству, всегда живущая в народных глубинах,
способствуя широкому распростра­нению христианства, породила демократическую
органи­зацию первоначальных христианских общин с их совмест­ными трапезами
«общей любви», с некоторыми элемента­ми общности имущества, взаимопомощью и
взаимной поддержкой. Еще более важным показателем демокра­тического
устройства первых христианских общин служит отсутствие в них церковного
клира, постоянных служи­телей культа.
Однако по мере того как христианские общины ста­новились прибежищем все
большего числа богатых лю­дей, по мере того как сами общины становились более
многочисленными и богатыми, менялась их структура. В них постепенно
выделились пресвитеры (старейшины), диаконы («служители»), епископы
(«надзиратели»), ко­торые и составляли клир (Kleros—избранные по
жре­бию)—постоянная прослойка привилегированных чле­нов общин, осуществлявших
богослужение и управление общинным имуществом. Клир и объявлял себя теперь
единственным носителем божественной благодати. Свою монополию на
сверхъестественную благодать, дающую клиру право руководства рядовыми
верующими, церков­ные идеологи выводили теперь от двенадцати апостолов, якобы
непосредственных учеников и сподвижников Хри­ста.
Демократическая организация церкви еще больше отступила на задний план в
следующем, III столетии. Постепенно отмирает обычай совместных трапез,
кото­рый богатеющая церковь заменяет все более широкой благотворительностью,
раздачей милостыни неимущим и нуждающимся единоверцам.
По мере этой эволюции христианской церкви угасали эсхатологические чаяния,
вера в скорое второе пришест­вие Христа и в его близкую расправу над богатым
и  грешным миром. Эти чаяния, неразрывно связанные с аскетическими
настроениями—перспектива близкого конца мира обесценивала все блага жизни, —
были одной из главных форм неприятия господствующих эксплуата­торских
отношений со стороны угнетенных низов, мечтав­ших о тысячелетнем царстве, о
том «небесном Иерусали­ме», где не будет ни смерти, «ни плача, ни вопля, ни
бо­лезни», как это было нарисовано в «Откровении Иоанна» [см.: 21, 4].
Епископальная церковь, попадавшая во все большую зависимость от состоятельных
христиан, искала не войны, а мира с властями. Вместо идеи второго
при­шествия, которое отодвигалось в неопределенное буду­щее, она все более и
более выдвигала идею утешения— загробного воздаяния за хорошие или дурные
поступки, т. е. одну из наиболее фантастических своих идей—рая и ада.
Позиции крепнущей епископальной церкви противо­стояла позиция рядовых
христиан, принадлежавших к бедным и обездоленным слоям народа. Их не покидали
хилиастические настроения (ожидания «тысячелетнего царства»), они не хотели
мира с миром социального и морального зла. Отсюда множество различных
«еретиче­ских» направлений в раннем христианстве, появившихся уже в I в.,
задолго до того как христианство установило свою официальную систему
догматов.
Борьба укреплявшейся церкви против умножающихся ересей осложнялась борьбой
против христианства со стороны императора и имперских властей. Эта борьба
была вызвана тем, что христианское движение было пре­жде всего движением
народных низов, враждебных гос­подствующим порядкам и властям. Но даже тогда,
когда церковь провозгласила, что нет такой власти, которая не была бы
установлена богом (уже в апостольских «Посла­ниях»), что богу следует
воздавать божье, а кесарю— кесарево (в Евангелиях), имперское государство
видело в христианской церкви силу, оппозиционную и даже враж­дебную ему. Ведь
церковь продолжала вести неприми­римую борьбу со всеми языческими культами
(хотя и не­мало заимствовала у них в своем вероучении), которые были тогда
официальной формой идеологической жизни. Исторически весьма любопытно, что в
этой связи христи­ан часто привлекали к ответственности по обвинению в
безбожии, поскольку они не признавали богов, почитае­мых в данных городах и
областях. Имперские власти  чувствовали в христианстве какую-то новую силу,
глу­боко враждебную господствовавшему еще общественно­му строю (хотя вовсе не
выступавшую против него с при­зывами о его насильственном ниспровержении).
Отсюда гонения против христиан, приобретавшие все более оже­сточенную форму
по мере усиления их влияния в народе и укрепления их церкви. Эти гонения,
сопровождавшиеся множеством жертв, стали особенно ожесточенными в начале IV
в., в последние годы правления императо­ра Диоклетиана. Но гонения
Диоклетиана были послед­ней попыткой искоренить новое вероучение и церковь.
Рабовладельческое общество исчерпывало свои жиз­ненные потенции, империя
разлагалась, церковь же, опи­равшаяся на единую доктрину, создавала все более
мощ­ную и гибкую организацию. Как глубоко заметил Энгельс, христианство,
будучи неизбежным продуктом разложения рабовладельческого мира, вместе с тем
ста­новилось главной социальной сферой притяжения в каче­стве «единственного
элемента, который противостоял это­му процессу разложения». Это поняли
преемники Диоклетиана, императоры Галерий и Кон­стантин, которые в 311 и 313
гг. легализировали христи­анство, уравняв его с другими культами. Затем
началась борьба христианства за положение официальной религии Римского
государства. Она заняла четвертое и значи­тельную часть пятого столетия.
Началом этого процесса стал Никейский собор 325 г. — первый «вселенский» (т.
е. всеобщий) собор христианской церкви, на котором были официально утверждены
основные догматы (сим­вол веры) христианского вероучения. Собор был созван
при ближайшем участии императора Константина, кото­рый во многом направлял
его деятельность (хотя сам он так и не перешел в христианство).
В новых условиях уже при поддержке властей руко­водители христианской церкви
стали еще больше забо­титься об увеличении богатств и числа верующих.
Стано­вясь как бы государством в государстве, церковь совер­шенствовала свою
организацию и расширяла централи­зацию. Епископы отдельных городов
объединя­лись в митрополии (от греч. «главный город») во главе с
митрополитом. Митрополии же в IV в. начали соеди­няться в еще более крупные
объединения—патриархии во главе с патриархом (александрийским, антиохийским,
константинопольским и римским—будущим папством).
Правда, этот процесс усиления церкви, подменявшей слабеющее
государство—особенно в западной, римской половине империи, — не был
непрерывным процессом, протекавшим без борьбы. При дворах императоров, как и
в провинциях, еще сохранялись значительные силы, тес­но связанные со светской
античной культурой и заинте­ресованные в дальнейшем функционировании
языческих культур. Опираясь на эти силы, племянник Константина Юлиан,
получивший философское образование и неожи­данно ставший императором
(359—361), лишил христи­анство положения главенствующей, государственной
церкви и сделал попытку реставрировать и даже укрепить язычество в качестве
государственной религиозной идео­логии. Однако попытка Юлиана, вскоре
погибшего в од­ном из пограничных сражений, реставрировать язычест­во
потерпела крах. Но христианство все равно должно было восторжествовать, ибо
оно воплощало в своей док­трине и в своей организации новый общественный
строй, который шел на смену рабовладельческому обществу и его государству.
В этой связи немаловажно вспомнить также мысль Энгельса, который,
характеризуя противоположность между философией и религией в отношении
масштабов их социального воздействия, писал в своей работе «Бру­но Бауэр и
первоначальное христианство»: «Религии соз­даются людьми, которые сами
ощущают потребность в ней и понимают религиозные потребности масс, а как раз
этого обычно не бывает у представителей философских школ». Такого понимания
явно не было у Юлиана, принадлежавшего к неоплатоновской школе (о его
воззрениях ниже). Последующие императоры, еще сохраняя языческий титул
«верховных понтификов» (жрецов) Римской империи, тем не менее в качестве
по­литиков были вынуждены снова признать христианство господствующей
религией.
Вступив в прочный союз с государством, церковь ста­новится воинствующей,
«Христовым воинством». Насаж­дая среди верующих фанатизм, ее руководители
стремят­ся к беспощадной расправе со всеми языческими культа­ми, а вместе с
тем и с теми творениями языческой куль­туры, в которых они усматривали явную
или скрытую оппозицию христианскому вероучению. Такая политика церкви
отвечала общему упадку культуры и распростра­нению интеллектуальной
варваризации, которые знаменовали переход от античного, рабовладельческого
обще­ства к обществу феодально-средневековому, когда клас­совая история
охватила целый ряд новых народов и госу­дарств, образовавшихся как на
территории Римской им­перии, так и за ее пределами. В 391—392 гг. император
Федосий I издает эдикты, фактически запрещающие ис­поведание языческих
культов.
Халкидонский собор 451 г. окончательно укрепил по­ложение христианства в
качестве государственной рели­гии как в восточной, византийской, так и в
западной, римской, половине империи, уже утратившей к тому вре­мени свое
единство.
                                   ЛИТЕРАТУРА                                   
1. Средневековая философия, В.В. Соколов, Москва, «Высшая школа»,1979, с. 4 - 21