Каталог :: Социология

Реферат: Феноменологическая социология

     Доклад студента группы СП-1-99 Каледина Олега на тему: «ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКАЯ
                             СОЦИОЛОГИЯ А.ШЮЦА»                             
Большое воздействие на развитие ряда разделов современной социо­логии Запада
оказала так называемая феноменологическая социология, оригинальная версия
которой была разработана австрийским (до 1938 г.) философом и социологом,
профессором социологии нью-йоркской школы социальных исследований  
Альфредом Шюцем (1899-1959).
Опираясь как на учение Э. Гуссерля, так и на идеи М. Вебера, Дж. Г. Мида, А.
Бергсона, У. Джеймса, Шюц в своем основном труде «Феноменология социального
мира» (1932) выдвинул собственную концепцию понимающей социологии, пытаясь
решить применительно к сфере социального знания по­ставленную Гуссерлем
задачу - восстановить связь абстрактных научных по­нятий с жизненным миром,
миром повседневного знания и деятельности.
Эта новая социология оказа­лась, по сути дела, систематическим описанием, с
точки зрения дейст­вующего индивида, структур социального мира, каким он
является в ходе и посредством самой этой деятельности, или, другими словами,
она оказалась систематическим описанием познания социального мира в процессе
деятельности. Подходя с этой последней точки зрения, со­циологию Шюца по
сраведливости можно назвать социологией позна­ния. Шюц проводил свою позицию
весьма последовательно, просле­живая процесс социального познания от
субъективно подразумеваемо­го смысла изолированного действия до претендующих
на объектив­ность понятий социальных наук. Тем самым он пытался связать науку
со здравым смыслом, с миром повседневного знания и опыта (некото­рые из
вариантов феноменологической социологии, основывающиеся на идеях Шюца, не
случайно носят имя "социологии повседневности"). Выявление такой связи крайне
важно, но в то же время и опасно, ибо оно лишает науку свойственной ей ауры
объективности и исключи­тельности и показывает, что обыденное и научное
познание социаль­ного мира в принципе неразделимы. Научное познание тем самым
релятивизируется. В обнаружении, систематическом анализе и изложе­нии этого
достаточно двусмысленного факта состоит главная заслуга Шюца в области
теоретической социологии.
Из многочисленных философских и социологических концепций Шюца остановимся на
трех, оказавших наибольшее влияние на позд­нейшее развитие. Первая — это
концепция природы объективности социального мира, вторая — концепция
рациональности социального взаимодействия, третья — концепция повседневной
реальности как реальности высшего порядка.
Размышления о природе объективности социального мира Шюц начинает с
констатации кардинального факта несовместимости пози­ций, точек зрения Я и
другого. Каждая индивидуальная позиция опре­деляется тем, что Шюц именует
биографической ситуацией индивида. Биографическая ситуация определяется
обстоятельствами рождения, взросления, воспитания, разнообразными
религиозными и идеологи­ческими воздействиями и т.д. Для каждого индивида она
уникальна, и именно она превращает "мир вообще", как общую для всех живущих
реальность, в "мой собственный мир" каждого конкретного человека. Кроме того,
биографическая ситуация создает для каждого особенную перспективу видения,
где индивид оказывается как бы центром мира, "отсчитывающим" и организующим
каждую интерпретацию, каждый акт понимания, исходя из и относительно этого
центра.
Вместе с тем все биографические ситуации имеют между собой не­что общее: ведь
они представляют собой продукт истории не только индивидуального ознакомления
с миром, но и усвоенной в ходе обра­зования и воспитания "всеобщей истории"
предметно-смыслового ос­воения мира. Поэтому, как говорит Шюц, каждый из
моментов моего опыта, "осажденного" в биографической ситуации, с самого
начала типичен, т.е. заключается в горизонте возможных подобных этому
моментов опыта. А уже разделение индивидуального и общего, отбор типизирующих
признаков, вообще видение чего-то в качестве общего, а чего-то в качестве
особенного — это задача моей собственной ак­тивности. Источником этой
активности, согласно Шугну, является мой практический интерес и
"релевантность" явления, с точки зрения моих практических целей, которые, в
свою очередь, определяются перспективой моих отношений с миром, моей
уникальной биографической ситуацией.
Таким образом, индивид видит мир частью обобщенно (по терминологии Шюца, в
типических его характеристиках), частью — в его индивидуальных свойствах. Но
в каждом случае видение в целом уникально и неповторимо и (это главное) не
гарантирует надежное взаи­мосогласованное протекание сложных человеческих
взаимодействий.
Тем не менее, сложнейшие взаимодействия имеют место и протека­ют успешно.
Повседневное мышление, пишет Шюц, преодолевает различия индивидуальных
перспектив с помощью двух главных идеа­лизации.
1. Идеализация взаимозаменяемости точек зрения: «Я считаю само собой
разумеющимся и предполагаю, что другой считает также, что, если я поменяюсь с
ним местами и его "здесь" станет моим, я буду на­ходиться на том же самом
расстоянии от объектов и видеть их в той же самой типичности, что и он в
настоящий момент, более того, в пре­делах моей досягаемости будут находиться
те же самые вещи, что у него сейчас»
2. Идеализация совпадения систем релевантности: «До тех пор, пока не доказано
обратно, я считаю само собой разумеющимся — и пола­гаю, что другой считает
также, — что различие перспектив, порожда­емые нашими уникальными
биографическими ситуациями, несущест­венны с точки зрения наличных целей
любого из нас, и что он и я (т е "мы") полагаем, что отбираем и
интерпретируем потенциально и ак­туально общие объекты и их характеристики
тем же самым или, по крайней мере, "эмпирически тем же самым", т.е. тем же
самым с точ­ки зрения наших практических целей способом».
Согласно Шюцу, эти две идеализации являются орудием типизации объектов с
целью преодоления и "снятия" черт своеобразия личного опыта. Ее постоянное
применение порождает такое представление об объектах, которое лишено
"перспективной" природы, свойственно ка­ждому, т.е. никому в частности. Это
анонимное, ничье знание. Оно же воспринимается участниками взаимодействия как
объективное, т.е независимое от меня и моего партнера, от того, как мы по-
особенному видим мир, от нашей биографической ситуации и наших практических
целей.
Другими словами, в результате применения этих идеализации воз­никает ощущение
объективности воспринимаемого и концептируемого, общего мне и моим партнерам
мира. Это и есть мир повседневной жизни в его самых общих характеристиках,
как он воспринимается в согласии подавляющим большинством социальных
индивидов. Это наш привычный "социокультурный мир". По своему генезису наши
представления о нем имеют социально (т.е. посредством межчеловече­ских
взаимодействий) детерминированный характер. Но в сознании са­мих индивидов он
выступает как объективный, независимо от них са­мих существующий мир. Поэтому
можно сказать, что объективность социального мира есть рефлексивный,
социально организованный фе­номен.
Социальным взаимодействием, следовательно, будет являться то взаимодействие,
которое основывается на представлениях, имеющих определенный уровень
типичности. Типизируются мотивы участни­ков, типизируются, согласно мотивам,
личности участников, само вза­имодействие воспринимается его участниками как
типическое. В по­вседневной жизни в большинстве случаев мы имеем дело не с
людьми, а с типами.
"Я предполагаю, — пишет Шюц, — что мое действие (скажем, я опускаю в почтовый
ящик правильно адресованное и снабженное мар­кой письмо) побудит некоего
анонимного партнера (почтового служа­щего) совершить типичное действие
(выемку почты) на основе типи­ческого мотива (выполнение должностных
обязанностей). Я также предполагаю, что мое представление о типе деятельности
другого в основе своей совпадает с его типологическим представлением о самом
себе, причем в последнее включено и типическое представление о мо­ем (его
анонимного партнера) типичном поведении, основанном на ти­пичных мотивах ...
В моем собственном типическом представлении обо мне самом, как о клиенте
почтового ведомства, я строю свои дей­ствия так, как этого ожидает типичный
почтовый служащий от типич­ного клиента".
Чем выше степень анонимности и типичности взаимодействий, чем более они
стандартизованы, тем более со­гласованно, успешно, "гладко" протекает
повседневная жизнь в целом.
Такой образ социального взаимодействия и социальной жизни в це­лом может
казаться чересчур рациональным. Но, как показывает Шюц, нормальность,
правильность, разумность, предсказуемость по­ведения в повседневной жизни
имеет мало общего с рациональностью. Классическая характеристика
рационального поведения дана Максом Вебером, на нее и ссылается Шюц:
"Рациональное действие предпола­гает, что деятель ясно представляет цели,
средства и вторичные пос­ледствия его, включая сюда рациональные
представления о средствах для достижения цели, о соотношении избранной цели с
другими воз­можными результатами применения этих средств, наконец, об
относи­тельной важности различных возможных целей".
Для того, чтобы действие отвечало критериям рациональности, Действующий
должен проанализировать (а) ситуацию начала деятель­ности, в том числе в ее
специфическом биографическом преломлении, (б) состояние дел, которое
предполагается в качестве цели, в том чис­ле место предполагаемой цели в
иерархии своих планов, совмести­мость ее с другими целями, их возможное
воздействие друг на друга (в) средства, возможности их использования, их
совместимость с целя­ми, их совместимость со средствами, привлекаемыми для
реализации других планов и т.д. Ясно, что действие вызовет реакцию других
лю­дей. Тогда не только эти другие должны выполнить все предписания
рациональности (а, б, в), но и сам действующий должен учесть в своих расчетах
все их расчеты, чтобы суметь реализовать свои цели.
Таковы явно невыполнимые — и явно невыполняемые в каждом конкретном случае —
условия рационального поведения. Тем не ме­нее повседневная жизнь почти
полностью состоит из дийствий, кото­рые понятны, разумны, предсказуемы и в
этом смысле рациональны. А это значит, что повседневная рациональность
отличается от идеаль­ной, логической рациональности, как она описывалась М.
Вебером и многими другими. Она основывается не на "исчислении" средств-
це­лей, а на априорно данных типических структурах, которые не анали­зируются
и не рассчитываются, а приняты на веру. Они представляют собой нормальную
объективную среду повседневной деятельности. Эта нормальность есть
повседневный эрзац научной рациональности, хотя и слывет последней.
Повседневная реальность вообще, согласно Шюцу, является реаль­ностью особого
рода. Как это понимать? Выдвигая концепцию мно­жественности реальностей, Шюц
опирается на идею американского философа и психолога У. Джемса о
существовании многообразных миров опыта, единственным критерием реальности
которых служит психологическая убежденность, вера в их реальное
существование. Джеме говорит о мире физических объектов, мире научной теории,
мире религиозной веры и т.д.
Шюц говорит об этих же явлениях, называя джемсовские "миры опыта" "конечными
областями значений", которым люди могут при­писывать свойство реальности. "Мы
называем конечной областью значений, — пишет Шюц, — некоторую совокупность
данных нашего опыта, если все они демонстрируют определенный когнитивный
стиль и являются — по отношению к этому стилю — в себе непротиворечи­выми и
совместимыми друг с другом". Эти конечные области значений: мир научного
теоретизирования и т.д.
К понятию когнитивного стиля, конституирующего тот или иной "мир", относятся
следующие характеристики:
(а) особая форма активности сознания (напряженное бодрствова­ние, спокойствие
созерцания, пассив­ность во сне и т.д.);
(б) преобладающая форма деятельности (физическая работа, дея­тельность
мышления, эмоциональная активность, работа воображения);
(в) специфическая форма личностной вовлеченности (участвует в данной сфере
человек как целостная личность или фрагментарно);
(г) особенная форма социальности (специфика переживания друго­го или других,
специфика протекания взаимодействий);
(д) своеобразие переживания времени.
Следуя этим пунктам, Шюц выделяет специфику каждой из сфер реальности, т.е.
конечных областей значений. Конечны эти области в том смысле, что между ними
нет прямого перехода, прямой коммуни­кации, переход из одной в другую
предполагает скачок, перерыв по­степенности и своеобразное шоковое
переживание.
Возьмем повседневность как особую сферу реальности. Для нее ха­рактерно:
(а) бодрствующее напряженное внимание к жизни как форма ак­тивности сознания;
(б) в качестве преобладающей формы деятельности — выдвижение проектов и их
реализация, вносящая изменения в окружающий мир, Шюц квалифицирует ее как
трудовую деятельность и говорит, что она играет важнейшую роль в
конституировании повседневности;
(в) трудящееся Я выступает как целостная, нефрагментированная личность в
единстве всех ее способностей;
(г) как особенная форма социальности выступает типизированный мир социального
действия и взаимодействия;
(д) как своеобразная временная перспектива — социального орга­низованное и
объективированное стандартное время, или трудовое время, или время трудовых
ритмов. -— Можно подвести итог, дав общее определение повседневности, как она
понимается Шюцем. Повседневность — это сфера человеческого опыта,
характеризующаяся особой формой восприятия и переживания мира, возникающей на
основе трудовой деятельности. Для нее харак­терно напряженно-бодрствующее
состояние сознания, целостность личностного участия в мире, представляющим
собой совокупность не вызывающих сомнения в объективности своего
существования форм объектов, явлений, личностей и социальных взаимодействий.
Для того, чтобы лучше понять специфику повседневности, взгля­нем через эти же
"очки" на любую другую из конечных областей зна­чений, например на мир
фантазии. Сюда может быть отнесено мно­гое: и простое "фантазирование", и
измышленная реальность литера­турного произведения, и мир волшебной сказки,
мифа и т.д.
Все они по всем параметрам отличаются от мира повседневности. В них
превалирует совсем иная форма деятельности — не труд, мотиви­руемый
окружающим миром и воздействующий на его объекты. Нап­ряженно-бодрствующая
установка сознания заменена созерцательной, воображающей. Человеческое Я не
реализуется в этом мире полностью, практиче­ски-деятельная его сторона
остается не участвующей. Качество соци­альности этого мира снижается: в
предельном случае коммуникация и понимание продуктов фантазии вообще
невозможно. Наконец, здесь совсем иная временная перспектива: фантастика не
живет в трудовом времени, хотя и может быть локализована в личностном и
социо-историческом времени.
Мы не будем вдаваться в детали; важно, что буквально все характери­стики мира
фантазии обнаруживают дефицит каких-то качеств, свойст­венных миру
повседневности: внимания к жизни, деятельности, личностности, социальности.
Отсюда можно сделать вывод, что мир фантазии представляет собой какую-то
трансформацию мира повседневности, а не независимую по отношению к ней и
равноправную с ней реальность. То же самое можно сказать и в отношении других
"конечных сфер": мира душевной болезни, мира игры, мира научной теории.
Анализ показыва­ет, что, являясь одной из сфер реальности, одной из конечных
областей, повседневность первична по отношению к другим сферам. Шюц говорит
поэтому о реальности повседневной жизни как верховной реальности, по
отношению к которой прочие являются квазиреальностями.
В заключение рассмотрим, как понимает Шюц такую важную для нас сферу, как
научное теоретизирование в его взаимоотношениях с повседневной жизнью.
Здесь исследователь также сталкивается с рядом "дефицитов". Пре­жде всего,
конечно, дефицит деятельности. Теоретик именно в своей роли теоретика не
испытывает воздействий внешнего мира и сам на него не воздействует. Его
установка чисто созерцательная. Конечно, правильно говорят, что нет ничего
более практичного, чем хорошая теория. Но вопрос применения теории — это
вопрос, относящийся к компетенции либо самого теоретика, либо других людей
уже в другой сфере — в сфере повседневных целей, задач, проектов.
Кроме того, дефицит личности. Физическая и социальная личность теоретика
практически выключены, когда он занимается теоретизи­рованием. Он в это время
и везде, и нигде, его личная перспектива от­сутствует. Его конкретное
физическое местоположение, физическая конституция, пол, возраст, социальное
положение, воспитание, харак­тер, религия, идеология, национальность — все
это не имеет отноше­ния к решаемой научной проблеме.
При этом складывается своеобразная временная форма. Как для теоретика не
существует "здесь", так не существует и "сейчас". Если проблема должна быть
решена "сейчас" (ибо за это, скажем, будет присуждено профессорское звание),
то тем самым она изымается из контекста теоретизирования и помещается в
контекст повседневно­сти, а ученый оказывается выступающим в роли
повседневного деяте­ля. В теоретическом же контексте проблема стоит вне
времени (и про­странства) — сама она и ее решение действительны для любого
времени (и места). Именно эта его вневременность придает научному
теоре­тизированию свойство обратимости, в отличие от необратимости про­дуктов
деятельности в повседневной жизни.
Однако в отличие, например, от области фантазии сфера научного
теоретизирования определенным образом социально структурирова­на. Проблема,
над которой работает теоретик, определяет систему его релевантности, диктует,
какие разделы знания являются более, какие менее важными. Здесь существуют
типические проблемы и типиче­ские решения. Существует социальное
распределение знания — име­ются эксперты в определенных областях. Научная
терминология (по­нятия-типы) выполняет функции коммуникативного посредника в
мире научного теоретизирования.
Имеется, следовательно, определенное сходство в структурной орга­низации мира
повседневности и мира научного теоретизирования. Но за этим сходством —
фундаментальное различие, состоящее в том, что, го­воря словами Шюца,
"теоретизирующее Я одиноко, у него нет социаль­ного окружения, оно стоит вне
социальных связей". Отсюда сле­дует важнейшая проблема: "Как одинокое
теоретизирующее Я находит доступ к миру трудовой деятельности (т.е. к миру
повседневности — Л.И.) и делает его объектом теоретического
созерцания?" .
Нужно сказать, что сам Шюц удовлетворительного ответа на этот вопрос не дал,
он сам не нашел решения сформулированного им пара­докса. Его предложения в
области теории социальных наук не выхо­дят далеко за рамки традиционного
натуралистического подхода. Иск­лючение представляют два соображения. Первое:
предложение рас­сматривать научные понятия как "типы второго порядка", т.е.
как ти­пы повседневных типов. Второе: включение в число требований к на­учной
теории так называемого постулата субъективной интерпрета­ции, состоящего в
том, что "все научные объяснения социального ми­ра ... должны соотноситься с
субъективными значениями действий че­ловеческих индивидов, из которых и
складывается социальная реаль­ность". Это требование напоминает идею
субъективной адек­ватности, характерную для методологии У. Томаса. Важное
само по себе, оно, тем не менее, не стало методологическим нововведением.
Формулируя же различия между собственно феноменологией и социо­логией, Шюц
акцентировал внимание на том, что «феноменологу... нет дела до самих
объектов. Его интересуют их значения, конституированные деятельностью нашего
разума».
В итоге для феноменолога, в отличие от социолога, данные опыта представляет
собой самоданность объекта в опыте феноменолога. Социо­лог же черпает данные
из иных источников, нежели его собственный ин­туитивный опыт.
Анализ свойств обыденного мышления и деятельности явился, пожа­луй, самым
значительным достижением феноменологически ориентиро­ванной социологии Шюца.
Он показал и доказал, что наиболее полно и последовательно человеческая
субъективность реализуется в мире повсе­дневности. Повседневность - одна из
сфер человеческого опыта, характе­ризующаяся особой формой восприятия и
осмысления мира, возникающей на основе трудовой деятельности.
Социология Шюца не только существенно разнообразила спектр на­личных версий
социологического теоретизирования на Западе, но и сумела явно обозначить
принципиально нетрадиционные исследовательские гори­зонты.
Развитие феноменологической социологии после Шюца ознамено­валось огромным
количеством работ его учеников и последователей, носящих в основном либо
популиризаторский, либо эпигонский характер. Важным достижением, однако,
стала разработка концепции так называемой этнометодологии.
     Использованная литература:
1.       Очерки по истории теоретической социологии ХХ столетия (от М.Вебера
к Ю.Хабермасу, от Г.Зимеля к постмодернизму)/ Ю.Н.Давыдов, А.Б.Гофман,
А.Д.Ковалев и др. – М.:Наука, 1994. – 380 с.
2.       История социологии: Учеб.пособие/ А.Н.Еслуков, Г.Н.Соколова,
Т.Г.Румянцева, А.А.Грицанов; под общ. Ред. А.Н.Еслукова и др. – 2-е изд.,
перераб. И доп. _ Мн.: Выш. шк., 1997. – 381 с.