Каталог :: Социология

Доклад: Социальная мобильность

                                   ГУ “ЗИГМУ”                                   
                     КАФЕДРА СОЦИОЛОГИИ И СОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЫ                     
                                  ДОКЛАД                                  
                         НА ТЕМУ: СОЦИАЛЬНАЯ МОБИЛЬНОСТЬ                         
                                         подготовил: студент II-ого курса
                                                            группы ДИ-102
                                                             Воронин А.А.
                                                 проверила: Яковлева Т.О.
                                 ЗАПОРОЖЬЕ 2004                                 
            1.     Концепция социальной мобильности; её формы            
Под социальной мобильностью понимается любой переход индивида или социального
объекта (ценности), то есть всего того, что создано или модифицировано
человеческой деятельностью, из одной социальной позиции в другую. Существует
два основных типа социальной мобильности: горизонтальная и 
вертикальная. Под горизонтальной социальной мобильностью, или перемещением,
подразумевается переход индивида или социального объекта из одной социальной
группы в другую, расположенную на одном и том же уровне. Перемещение некоего
индивида из баптистской в методистскую религиозную группу, из одного
гражданства в другое, из одной семьи (как мужа, так и жены) в другую при
разводе или при повторном браке, с одной фабрики на другую, при сохранении при
этом своего профессионального статуса, – всё это примеры горизонтальной
социальной мобильности. Ими же являются перемещения социальных объектов (радио,
автомобиля, моды, идеи коммунизма, теории Дарвина) в рамках одного социального
пласта, подобно перемещению из Айовы до Калифорнии или с некоего места до
любого другого. Во всех этих случаях “перемещение” может происходить без
каких-либо заметных изменений социального положения индивида или социального
объекта в вертикальном направлении. Под вертикальной социальной мобильностью
подразумеваются те отношения, которые возникают при перемещении индивида или
социального объекта из одного социального пласта в другой. В зависимости от
направления перемещения существует два типа вертикальной мобильности: 
восходящая и нисходящая, то есть социальный подъём и социальный
спуск. В соответствии с природой стратификации есть нисходящие и восходящие
течения экономической, политической и профессиональной мобильности, не говоря
уж о других менее важных типах. Восходящие течения существуют в двух основных
формах: проникновение индивида из нижнего пласта в существующий более
высокий пласт, или создание такими индивидами новой группы и проникновение
всей группы в более высокий пласт на уровень с уже существующими группами этого
пласта. Соответственно и нисходящие течения также имеют две формы: первая
заключается в падении индивида с более высокой социальной позиции на более
низкую, не разрушая при этом исходной группы, к которой он ранее принадлежал;
другая форма проявляется в деградации социальной группы в целом, в понижении её
ранга на фоне других групп или в разрушении её социального единства.
            2.     Интенсивность (или скорость) и всеобщность             
                   вертикальной социальной мобильности                   
С количественной точки зрения следует разграничить интенсивность и всеобщность
вертикальной мобильности. Под интенсивностью понимается вертикальная
социальная дистанция или количество слоёв – экономических, профессиональных или
политических, – проходимых индивидом в его восходящем или нисходящем движении
за определённый период времени. Если, например, некий индивид за год
поднимается с позиции человека с годовым доходом в 500 долларов до позиции с
доходом в 50 тысяч долларов, а другой за тот же самый период с той же исходной
позиции поднимается до уровня в 1000 долларов, то в первом случае интенсивность
экономического подъёма будет в 50 раз больше, чем во втором. Для
соответствующего изменения интенсивности вертикальной мобильности может быть
       измерена и в области политической и профессиональной стратификации.       
Под всеобщностью вертикальной мобильности подразумевается число
индивидов, которые изменили своё социальное положение в вертикальном
направлении за определённый промежуток времени. Абсолютное число таких
индивидов даёт абсолютную всеобщность вертикальной мобильности в
структуре данного населения страны; пропорция таких индивидов ко всему
населению даёт относительную всеобщность вертикальной мобильности.
Наконец, соединив интенсивность и относительную общность вертикальной
мобильности в определённой социальной сфере (скажем, в экономике), можно
получить совокупный показатель вертикальной экономической мобильности
данного общества. Сравнивая, таким образом. Одно общество с другим или одно
и то же общество в разные периоды своего развития, можно обнаружить, в каком из
них или в какой период совокупная мобильность выше. То же самое можно сказать и
о совокупном показателе политической и профессиональной вертикальной
мобильности.
     3.     Подвижные и неподвижные формы стратифицированных обществ     
На основании вышесказанного легко заметить, что социальная стратификация одной и
той же высоты, а также одного и того же профиля может иметь разную внутреннюю
структуру, вызванную различиями в интенсивности и всеобщности горизонтальной и
вертикальной мобильности. Теоретически может существовать стратифицированное
общество, в котором вертикальная социальная мобильность равна нулю. Это значит,
что внутри такого общества отсутствуют восхождения и нисхождения, не существует
никакого перемещения членов этого общества, каждый индивид навсегда прикреплён
к тому социальному слою, в котором он рождён. В таком обществе оболочки.
Отделяющие один слой от другого, абсолютно непроницаемы, в них нет никаких
“отверстий” и нет никаких ступенек, сквозь которые и по которым жильцы
различных слоёв могли бы переходить с одного этажа на другой. Такой тип
стратификации можно определить как абсолютно закрытый, устойчивый,
непроницаемый или как неподвижный. Теоретически противоположный тип
внутренней структуры стратификации одной и той же высоты, а также одного и того
же профиля – тот, в котором вертикальная мобильность чрезвычайно интенсивна и
носит всеобщий характер. Здесь перепонка между слоями очень тонкая, с большими
отверстиями для перехода с одного этажа на другой. Поэтому, хотя социальное
здание также стратифицировано, как и социальное здание неподвижного типа,
жильцы различных слоёв постоянно меняются; они не остаются подолгу на одном и
том же “социальном этаже”, а при помощи огромнейших лестниц они передвигаются
“вверх и вниз”. Такой тип социальной стратификации может быть определён как
открытый, пластичный, проницаемый или мобильный. Между этими основными
типами может существовать множество средних или промежуточных типов.
Выделив типы вертикальной мобильности и социальной стратификации, обратимся к
анализу различных обществ и временным этапам их развития с точки зрения
вертикальной мобильности и проницаемости их слоёв.
         4.     Демократия и вертикальная социальная мобильность         
Одна из самых ярких характеристик так называемых демократических обществ –
большая интенсивность вертикальной мобильности по сравнению с
недемократическими обществами. В демократических структурах социальное
положение индивида, по крайней мере теоретически, не определяется
происхождением; все они открыты каждому, кто хочет занять их; в них нет
юридических или религиозных препятствий к подъёму или спуску по социальной
лестнице. А это всё лишь способствует “большей вертикальной мобильности”
(“капиллярности” – по выражению Дюмона) в таких обществах. Большая социальная
мобильность, вероятно, одна из причин веры в то, что социальное здание
демократических обществ не стратифицировано или менее стратифицировано, чем
здание автократических обществ. Ранее мы видели, что это мнение не
подтверждается фактами. Такая вера суть своего рода помрачение ума,
случившееся с людьми по многим причинам, в том числе и оттого, что социальный
слой в демографических группах более открыт, в нём больше отверстий и
“лифтов” для спуска и подъёма.
Естественно, всё это производит впечатление отсутствия слоёв, хотя они
конечно же существуют.
Выделяя значительную мобильность демократических обществ, следует сделать
оговорку, что не всегда и не во всех “демократических” обществах вертикальная
мобильность больше, чем в “автократических”. В некоторых недемократических
обществах мобильность была большей, чем в демократических. Это не всегда
заметно, так как “каналы” и методы подъёма и спуска в таких обществах не
столь явные, как, скажем, “выборы” в демократических обществах, да и ещё
существенно от них отличаются. В то время как “выборы” суть заметные
показатели мобильности, другие выходы и каналы часто упускаются из виду.
Поэтому создаётся подчас ложное впечатление устойчивого и неподвижного
характера всех “невыборных” обществ. В дальнейшем будет показано, что этот
имидж далёк от реальности.
              5.     Общие принципы вертикальной мобильности              
     Первое утверждение. Вряд ли когда-либо существовали общества,
социальные слои которых были абсолютно закрытыми или в которых отсутствовала бы
вертикальная мобильность в её трёх основных ипостасяхэкономической,
политической и профессиональной. То, что внутренние слои первобытных племён
были вполне проницаемыми, следует из того факта, что внутри многих из них
наследование высокого положения отсутствует как таковое; вождей часто избирали,
а сами структуры были далеко не постоянными, и личные качества индивида играли
решающую роль при подъёме или спуске по социальной лестнице. Ближе всех
приближается к абсолютно неподвижному обществу, то есть безо всякой
вертикальной мобильности, так называемое кастовое общество. Его наиболее ярко
выраженный тип существует в Индии. Здесь воистину вертикальная мобильность
очень слаба. Но даже в применении к этому обществу нельзя сказать, что она
                            отсутствует в нём вовсе.                            
     Второе утверждение. Никогда не существовало общества, в котором
вертикальная социальная мобильность была бы абсолютно свободной, а переход из
одного социального слоя в другой осуществлялся бы безо всякого сопротивления
. Это утверждение логично вытекает из приведённой выше посылки, что любое
организованное общество суть стратифицированный организм. Если бы мобильность
была бы абсолютно свободной, то в обществе, которое получилось бы в результате,
не было бы социальных страт. Оно напоминало бы здание, в котором не было бы
потолка-пола, отделяющего один этаж от другого. Но все общества
стратифицированы. Это значит, что внутри них функционирует своего рода “сито”,
просеивающее индивидов, позволяющее некоторым подниматься наверх, оставляя
других на нижних слоях, и наоборот.
     Третье утверждение. Интенсивность и всеобщность вертикальной
социальной мобильности изменяется от общества к обществу, то есть в
пространстве. Это утверждение представляется столь же очевидным. Дабы
убедиться в этом, достаточно сравнить индийское кастовое общество и нынешнее
американское. Если взять высшие грани  в политическом, экономическом и
профессиональном конусах в обоих обществах, то будет видно, что все они в Индии
определены фактом рождения и есть только несколько “выскочек”, которые достигли
высокого положения, поднимаясь с самым низших слоёв. Между тем как в США среди
заправил промышленности и финансов 38,8% в прошлом и 19,6% в настоящем
поколении начинали бедняками; 31,5% бывших и 27,7% ныне живущих
мультимиллионеров начинали свою карьеру, будучи людьми среднего достатка.
Разница во всеобщности вертикальной мобильности обеих стран та же самая. В
Индии подавляющее большинство занятого населения наследует и сохраняет в
течении жизни профессиональный статус своих отцов; в США большинство населения
меняет свою профессию по крайней мере один раз в течении жизни.
     Четвёртое утверждение. Интенсивность и всеобщность вертикальной
мобильностиэкономической, политической и профессиональной
колеблются в рамках одного и того же общества в разные периоды его истории.
В ходе истории любой страны или социальной группы существуют периоды, когда
вертикальная мобильность увеличивается как количественно, так и качественно,
однако существуют и периоды, когда она чувствительно уменьшается.
Хотя точного статистического материала ещё мало и он подчас сильно
фрагментарен, тем не менее, таких данных вместе с другими историческими
свидетельствами достаточно для подтверждения этого утверждения.
А). Первый ряд подтверждений дают крупные социальные потрясения и революции,
которые подчас единожды, но все же происходили в истории каждого общества. В
периоды таких потрясений вертикальная социальная мобильность по своей
интенсивности и всеобщности, естественно, намного выше, чем в периоды порядка
и мира. Но так как в истории всех стан рано или поздно наступали периоды
социальных потрясений, то и вертикальная мобильность в них колеблется.
Б). Второй ряд подтверждений дает реальная история многих наций. Историки
Индии отмечают, что устойчивая кастовая система не была известна в Индии на
ранних ступенях ее истории. “Регведа” ничего не говорит о кастах. Этот период
проявляется в крупных миграциях, нашествиях и мобильности. Позднее кастовая
система вырастает и достигает соей кульминации. Соответственно вертикальная
социальная мобильность устанавливается на нулевой отметке. Происхождение
почти исключительно определяло социальное положение индивида; это положение
укреплялось и становилось “вечным” для всех поколений одной и той же семьи. В
тот период “в ведических текстах нет еще примеров того, как вайшья достигает
ранга священника или князя”. Еще позднее, приблизительно ко времени
распространения буддизма (VI–V вв. до н.э.), происходит ослабление кастовой
системы и растет мобильность. Сам буддизм был выражением реакции против
твердого кастового режима и одновременно попыткой нарушить его. Вскоре после
111 века до н.э. “выплеснулась” новая волна социальной неподвижности,
усиления кастовой изоляции и триумфа брахманов, вытеснившая предшествующую
волну социальной мобильности.
В Древнем Риме на ранних ступенях развития для неполноправных граждан
проникновение в слой римских граждан было крайне затруднительным. Продвижение
стало легче и интенсивнее уже в императорскую эпоху. С уменьшением различных
социальных препон, однако, привилегии римского гражданства также уменьшились.
В 212 году нашей эры (“Закон Каракаллы”) почти все население Римской империи
получило статус римского гражданства. Но именно в это время гражданство
практически полностью потеряло все свои особые привилегии. Такова, по сути,
кривая перемещения из слоя неполноценных граждан в римском гражданстве.
     Пятое утверждение. В вертикальной мобильности в ее трех основных
формах нет постоянного направления ни в сторону усиления, ни в сторону
ослабления ее интенсивности и всеобщности. Это предположение действительно для
истории любой страны, для истории больших социальных организмов и, наконец, для
всей истории человечества. Таким образом, и в области вертикальной
мобильности мы приходим уже к известному нам заключению о “ненаправленных”
колебаниях.
В наш динамичный век триумфа избирательной системы, промышленной революции и
особенно переворота в транспортных средствах такое утверждение может
показаться странным. Динамизм нашей эпохи заставляет верить в то, что история
развивалась и будет развиваться в направлении постоянного и “вечного”
увеличения вертикальной мобильности. Нет необходимости повторять, что многие
социологи придерживаются именно такого мнения. Тем не менее, если исследовать
все их доводы и обоснования, то можно убедиться, насколько они шатки.
А). Во-первых, последователи теории ускорения и усиления мобильности обычно
отмечают, что в современных обществах нет ни юридических, ни религиозных
препятствий к социальным перемещениям, которые существовали в кастовом или
феодальном обществах. Если представить на мгновение, что утверждение это
верно, то ответ будет таковым: неправомочно делать подобное заключение о
“вечной исторической тенденции” на основании опыта последних 130 лет. Это
слишком короткий миг по сравнению с тысячелетней историей человечества,
которая только и может быть достаточным основанием для признания
существования постоянной тенденции. Во-вторых, даже в рамках этого 130-
летнего периода эта тенденция ясно не проявилась у большей части
человечества.  Внутри больших социальных сообществ Азии и Африки ситуация еще
достаточно неопределенная: кастовая система все еще жизнеспособна в Индии,
Монголии, Маньчжурии, Китае и на Тибете, среди коренного населения многих
других стран. В свете этих уточнений всякая ссылка на феодализм во имя
сравнения со “свободным” современным периодом теряет свое значение.
Б). Предположим, что уничтожение юридических и религиозных препятствий
действительно приведет к усилению мобильности. Хотя и это можно оспорить. Это
было бы так, если бы на месте уничтоженных препятствий не возводились новые.
В кастовом обществе невозможно быть знатным, если ты не из знатной семьи, но
можно быть знатным и привилегированным, не будучи богатым. В современном
обществе возможно быть благородным, не будучи рожденным в знатной семье, но,
как правило, необходимо быть богатым. Одно препятствие вроде бы исчезло,
появилось другое. Теоретически в США любой гражданин может стать президентом.
Фактически 99,9% граждан имеют так же мало шансов на это, как и 99,9%
подданных любой монархии стать самодержцем. Один вид препятствий
уничтожается, устанавливается другой. Под этим подразумевается, что
устранение препятствий к интенсивному вертикальному перемещению, типичных для
кастового и феодального общества, не означает их абсолютного уменьшения, а
только замену одного вида помех другими. Причем, еще неизвестно, какие
препятствия – новые или старые – более эффективны в сдерживании социальных
перемещений.
В). Третий контраргумент гипотезе постоянного направления – само фактическое
движение мобильности в истории различных наций и крупных социальных
организмов. Очевидно, что наиболее мобильными были первобытные племена с их
ненаследуемым и временным характером лидерства, с их легко переходящим от
одного человека к другому общественным влиянием, зависящим от обстоятельств в
индивидуальных способностей. Если в дальнейшей истории проявится тенденция к
усилению мобильности, то и она не может быть оправданием гипотезы о
постоянной тенденции, так как на заре истории регулярное социальное
перемещение было более интенсивным, чем на последующих ступенях развития.
Более того, приведенные выше замечания о флуктуации мобильности в истории
Индии и Китая, Древней Греции Рима., Франции и других упоминавшихся стран не
показали никакой постоянной тенденции к увеличению вертикальной мобильности.
То, что происходило, суть всего лишь изменения, при которых периоды большей
мобильности вытеснялись впоследствии периодами стагнации. Если дело обстоит
так, то “теория направленного развития” не основывается на исторических
фактах. Да и вообще из единичных фактов не следует заключать, что нечто
повторится в будущем снова. Но еще большая ошибка – выводить из неслучившихся
в прошлом фактов прогнозы на будущее.
Г). Более того, очень часто признается как нечто совершенно очевидное, что
вертикальная социальная мобильность в настоящее время намного сильнее, чем в
прошлом. Но и это всего лишь предположение, которое не было проверено. И мне
кажется, что такие компонентные исследователи, как Э. Левассер, не ошибались,
когда подвергали сомнению такое предположение, утверждая, что социальные
перемещения в XVII веке были не меньшими, чем в XIX веке. На расстоянии все
кажется серым и бесформенным, и мы склонны думать, что в отдаленном прошлом
все было плоским, серым и статичным. Порой действительно трудно решить,
сильнее ли вертикальная мобильность в современных демократических обществах,
чем она была в прошлой истории Европы или где-нибудь в другом месте. Если же
нет оснований постулировать этот тезис, не следует предполагать обратное. А
это значит, что направление мобильности не определено.
Д). В качестве доказательства теории восходящей тенденции ее сторонники часто
указывают на уменьшение фактора наследования высоких социальных позиций и на
замену его фактор выборности. Избранные президенты, вместо легитимных
монархов, выбранные или назначенные верховные администраторы вместо
наследственной знати, талантливые восхожденцы вместо наследственных
владельцев учреждений и т.д. – таков их аргумент. Сожалею, что мне приходится
указывать на элементарные факты, которые, как кажется, забыли защитники этого
аргумента. Во-первых, принцип выборности лидеров и королей или других
высокопоставленных общественных лиц в прошлом был известен ничуть не хуже,
чем сейчас. Вожди и короли большей части первобытных племен выбирались.
Консулы, трибуны и другие политические позиции в Древнем Риме были выборными.
Римские императоры избирались или становились императорами в результате
насилия или борьбы за власть. Римские католические папы и верховные
авторитеты средневековой церкви всегда избирались. Власть во многих
средневековых республиках также избиралась. И это очевидно каждому, кто хоть
немного изучал историю. Но нам могут возразить, что в прошлом эти авторитеты
избирались узким кругом привилегированного меньшинства, а сейчас мы имеем
дело со всеобщим избирательным правом. И вновь, это утверждение не верно. В
прошлом во многих политических организациях выборы были всеобщими. С другой
стороны, 300 миллионов населения Индии или других британских колоний,
аборигенное население колоний Франции, Бельгии также не имеют права голоса
при выборах правительства в метрополиях и выработке законов, которые ими
управляют. Все это и мираж всеобщности сегодняшнего избирательного права
делают аргументы в пользу тенденции перехода от наследования власти к ее
выборности ошибочными.
Наверное, также и то, что самые высокие социальные позиции, как, например,
ранг монарха, сейчас остаются в руках одной и той же династии на более,
правда, короткий срок, чем в прошлом.
Ответ дают следующие цифры. Если существующие династии Англии, Дании,
Нидерландов, Испании и Италии царствуют более 200 лет, а династии Габсбургов,
Романовых, Оттоманов, Гогенцоллернов, не говоря уж о других, правили более
300–400 лет (мы не должны забывать, что они были низложены только вчера), то
в прошлом средняя продолжительность правления династий была скорее короче,
чем длиннее. В Древнем Египте 3-я династия правила 80 лет; 4-я – 150 лет; 5-я
– 125 лет; 6-я – 150 лет; 7-я и 8-я, вместе взятые, – 30 лет; 9-я и 10-я,
вместе взятые, – 185 лет; 11-я – 160 лет; 12-я – 213 лет; время правления
13–17-й династий – 208 лет; 18-я – 230 лет; 19-я – 145 лет; 20-я – 110 лет;
21-я – 145 лет; 22-я – 200 лет; 23-я – 27 лет; 24-я – 6 лет; 25-я – 50 лет;
26-я – 138 лет; некоторые “вновь появлявшиеся” династии царствовали от 3 дней
до одного – двух лет. Нечто подобное мы наблюдаем и в последовательной смене
китайских династий. В Древнем Риме ни одна из династий не правила более 100
лет, большая же их часть правила несколько лет или даже несколько месяцев
(или даже несколько дней). Меровинги проправили во Франции около 260 лет,
Каролинги – около 235 лет, Капетинги – 341 год, Валуа – 261 год. Этих
примеров достаточно, чтобы показать, что не существует никакого “ускорения”
или сокращения “наследственного сохранения позиции монарха” в современный
период по сравнению с прошлым. Что же касается вновь образованный республик,
то и они могут легко уступить место монархиям в будущем, как это не раз
происходило в истории. Современные республики следует сравнивать с древними;
такое сравнение приводит к заключению, что в древних республиках сохранение
положения главы государства внутри одной семьи было столь же коротким, как и
в настоящее время.
Е). Что касается “новых” людей и карьеристов в прошлом и настоящем, то список
этих неожиданно выдвинувшихся людей среди монархов и руководителей государств
был дан выше. Согласно списку, процент “новичков” среди императоров Западной
и Восточной Римской империй был выше, чем среди президентов – “выскочке” США,
которые выдвинулись из бедных классов, но намного выше, чем процент этих
людей среди монархов и правителей европейских стран за последние несколько
столетий. В Европе, за исключением России, процент выдвинувшихся из нижних
слоев до позиции монарха в прошлом был выше, чем в самое последнее время. К
этим данным можно добавить, что удельный вес римских католических пап,
которые выдвинулись из беднейших классов, составляет 19,4%, из средних
классов – 18,8%, а из знатных и богатых слоев общества – 61,8%. Выдвижение
пап из низших слоев общества также более типично отдаленному прошлому, чем
последним двум столетиям. Тенденция к непотизму или к наследственному
сохранению позиций “папы” внутри одной семьи была заметной, хотя и в начале
истории христианской церкви, как следовало бы ожидать по гипотезе
направленного развития, а много позднее – в XIII–XVI веках. То же можно
сказать и о верховных церковных авторитетах, и высших эшелонах знати в
европейском обществе.
Этих фактов, перечисление которых можно было бы продолжить сколько угодно,
достаточно, чтобы оспаривать вышеупомянутые “тенденции” перехода  от
наследуемой к выборной или свободно достигаемой “позиции”.
Ж). Если бы я и уверовал в какую-либо постоянную тенденцию в этой области, то
скорее попытался бы доказать, как социальный организм, старея, становится все
более и более неподвижным, а перемещение индивидов – менее интенсивным. Хотя
я и не уверен в существование такой тенденции, тем не менее есть много
фактов, ее подтверждающих. В Египте строгий обычай наследования официальных
постов появился сравнительно поздно, не ранее, видимо, 6-й династии. В Спарте
на самых ранних периодах иностранцы допускались в ранг полноправных граждан,
позднее же группа спартанской знати стал эзотерической, и чужеземцы
допускались туда лишь в самых чрезвычайных случаях. В Афинах, несмотря на
резкие перепады мобильности во время потрясений, тенденция к устойчивости
опять-таки проявилась в более поздние времена. Собственно граждан Афин, как
известно, было немного.  И чтобы лучше использовать деньги, которые
вымогались у союзников, в 451 году до нашей эры Перикл ввел закон, по
которому “никто не допускается до привилегий (полного гражданства), кто не
рожден от обоих родителей, уроженец Аттики и полных граждан”. Хотя позднее в
гражданском корпусе обнаруживаются бывшие рабы, но “тем не менее уникальность
соответствующих текстов доказывает, что право гражданства предоставлялось
редко и с большими сложностям метекам и вольноотпущенникам”. В Венеции до
1296 года ранг аристократии был открытым, а с 1775 года, когда аристократия
утрачивает свое былое значение, ее ранги становятся закрытыми, только время
от времени эти устои нарушались редким проникновением новых людей. Такова же
была и тенденция у средневекового дворянства и рыцарства, хотя опять-таки
изначально ситуация была совершенно иной. В конце Римской империи все
социальные страты  и группы стали совершенно закрытыми. Высшие слои
христианской церкви, будучи открытыми в первые века своего существования даже
для рабов, позднее постепенно закрывались также и для тех, кто попросту не
мог подняться достаточно высоко из низших социальных слоев. Ранг королевской
знати был доступен любому при Меровингах и Каролингах, но позднее становится
исключительным и непроницаемым для новых людей. Такая же тенденция
наблюдается и в истории средневековых гильдий. Даже самый высокий слой
мастеров в течении первых столетий истории гильдий был доступен для
проникновения любым ученикам и подмастерьям, но с начала XVI столетия четко
просматривается тенденция к изоляции и кастовости. Буржуазия и так называемый
средний класс были открытыми в начале своей истории, но позднее проявили ту
же кастовою тенденцию (во Франции после XII в., а в Англии после XV в.). Это
в равной мере относится и к финансовой, и к промышленной, и к юридической
(легисты) аристократии во Франции и в других европейских странах. Даже в США,
несмотря на которую и в довольно скромную родословную семей “социального
реестра”, эти семьи проявили весь набор претензий на аристократическую
кастовость.
Нет необходимости продолжать перечисление фактов. Очевидно, что тенденция к
социальной исключительности  и прочности на поздних стадиях развития многих
социальных организмов была довольно типичной. Но не будем спешить объявлять
эту тенденцию постоянной. Она упомянута здесь только для противопоставления
мнимой тенденции усиления социальной мобильности с ходом истории.
Всего, что было сказано, думаю, достаточно, чтобы бросить вызов мнимым
теориям направленного движения.
                                 Резюме.                                 
1.     Основные формы индивидуальной социальной мобильности и мобильности
социальных объектов следующие: горизонтальная и вертикальная. Вертикальная
мобильность существует в форме восходящих течений. Обе имеют две
разновидности: 1) индивидуальное проникновение и 2) коллективный подъем  или
спад положения целой группы в системе отношений с другими группами.
2.     По ступени перемещения справедливо различать подвижные и неподвижные
типы обществ.
3.     Едва ли существует такое общество, страты которого были бы абсолютно
эзотеричными.
4.     Едва ли существует такое общество, в котором бы вертикальная
мобильность была бы свободной, беспрепятственной.
5.     Интенсивность и всеобщность вертикальной мобильности изменяется от
группы к группе, от одного периода времени к другому (изменение во времени и
пространстве). В истории социальных организмов улавливаются ритмы
сравнительно подвижных периодов.
6.     В этих изменениях не существует постоянной тенденции ни к усилению, ни
к ослаблению вертикальной мобильности.
7.     Хотя так называемые демократические общества зачастую более подвижны,
чем автократичные, тем не менее это правило не без исключений.
Теперь перед нами стоит задача анализа общих черт и механизмов
функционирования мобильности в обществе. Когда же он будет проведен, то можно
будет подвести итог изучению мобильности в современных обществах.