Каталог :: Психология

Реферат: Жизнь Карла Густава Юнга

     
     
     
     
     Карл Густав Юнг был  психотерапевтом-практиком, он 60 лет лечил людей.
По воспоминаниям детей Юнга, рабочий день его был таков: с 8 до 10 утра он
знакомился с корреспонденцией, писал сам или диктовал письма; 
затем три часа до обеда и три после шел прием пациентов. Чтение научной
литературы и написание собственных трудов протекали в основном уже вечером,
после основной медицинской деятельности. Лишь в самые последние годы жизни
число пациентов пришлось сократить, но до конца своей жизни он занимался
врачеванием. Основные положения его учения связаны с наблюдениями практикующего
врача, они не вымышлены склонным к спекулятивному мышлению теоретиком. Но
главным источником знаний о человеческой душе для Юнга являлся его собственный
опыт. Его автобиография не зря называется «Воспоминания, сновидения,
размышления». Сновидения являются тем подступом к тайникам коллективного
бессознательного, без которого невозможна юнговская психотерапия. В
автобиографии очень мало воспоминаний именно в смысле этого слова. Это история
диалога сознания с глубинами психики, начиная с детских снов. О внешней стороне
жизни читателю приходиться догадываться.
     Каждый мыслитель в той или иной мере зависим от социально-экономических
и политических институтов, исторических событий своего времени, духовной
атмосферы. Платон мог неприязненно относиться к афинской демократии, но он
никогда не стал бы великим философом в Спарте.
     Юнг является европейским мыслителем, но Европа велика, в ней де­сятки
культурных наций, различные религиозные и научные традиции. Он родился в 1875
г. в Швейцарии, прожил в ней, исключая время много­численных поездок по миру,
всю жизнь. То, что в Швейцарии медицин­ская психология связана в XX в. с
разнообразными философскими учени­ями, пожалуй, не случайно. В конце прошлого
века здесь работал Т.Флурнуа, а в наш век — такие сторонники соединения
психоанализа с философией М. Хайдеггера, как Л.Бинсвангер и М.Босс; сугубо
научная психология Ж. Пиаже далека от крайностей бихевиоризма и не исключает
философского умозрения. Доныне психологическое образование в Цюрих­ском
университете предполагает весьма основательный курс философской антропологии:
односторонность современной естественнонаучной ориента­ции восполняется трудами
великих европейских мыслителей. Чтобы ле­чить души других людей, нужно знать
свою собственную, а подобное со­знание неизбежно ставит «последние» вопросы,
имеющие философский или религиозный характер.
     Швейцария — это страна, где с давних пор уживаются протестантские и
католические кантоны, где встречаются друг с другом немецкая, французская и
итальянская культуры (есть и еще один, ретороманский, язык, восходящий к
народной латыни). Швейцария, отметившая в 1991 г. семь столетий своего
существования, по крайней мере четыре из них не знала феодализма (да и ранее
средневековые городские общины обрели здесь свои основные свободы). Федерализм
и демократия — это синонимы для швейцарца. Он принадлежит прежде всего коммуне,
обладающей ог­ромной автономией, — хотя бы потому, что половина уплачиваемых им
налогов остается в общине. Ей швейцарец принадлежит, как и его дети, даже если
он переехал в другой город. Так, Юнг оставался всю свою жизнь гражданином
Базеля: хотя родился он в местечке Кессвил (кантон Тургау), но отец его был
базельцем, и он получил это гражданство по на­следству. Почетным гражданином
небольшого городка Кюснахт он стал на склоне лет, и это огромная честь для
швейцарца, редкое исключение из правила. Швейцарец принадлежит сначала общине,
затем кантону (их 25 в этой небольшой стране), а уж потом Швейцарскому Союзу.
Понятно, что имеются общие проблемы, будь они экономическими, политическими или
экологическими. Каждый взрослый мужчина ежегодно отправляется на 2-3-недельные
военные сборы. Приходилось исполнять эту граждан­скую обязанность и Юнгу — от
рядового он дорос до «капитана запаса», если употребить отечественную
терминологию.
     Швейцарцы почитают свою связь с общиной, самоуправляющимся кан­тоном —
это важная часть их жизни. Они верны традициям, локальным
     диалектам и обычаям, которые сильно различаются от кантона к кантону.
Эта привязанность к прошлому, к традиции предполагает и знание своей
родословной. Генеалогическое древо на протяжении столетий может быть здесь
известно не только потомку какого-то аристократического рода (дво­рянство
большой роли в Швейцарии никогда не играло), но и любому бюргеру — такому
знанию способствуют тщательные записи как в церков­ном, так и в гражданском
общинном регистре. Этот традиционализм, креп­кая связь настоящего с прошлым в
какой-то мере отразились и в учении Юнга. Конечно, ему было и тесно в Швейцарии
- не зря основную его аудиторию с давних пор составляли англосаксы, — но,
будучи «гражда­нином мира», он никогда не превращался в оторванного от всяких
корней «призрака» (как он называл обитателей огромных мегаполисов), не
пом­нящего родства, лишенного национальной культуры, духовного преемства.
     Политика нередко вторгалась в XX в. в святая святых метафизической
мысли, литературного творчества. Поддерживать идеи о гармонии
проти­воположностей, инь и ян, света и тьмы в мировом процессе и в душе
каж­дого легче, живя в стране, которую обошли стороной войны и разрушения XX
столетия. Однако в центре внимания Юнга не зря находился вопрос: 
откуда мировое зло? Вопрос отнюдь не только богословский. Войны, дик­таторские
режимы также были предметом пристального внимания Юнга. Писал он и по самому
широкому кругу актуальных вопросов дня, идет ли речь о массовом обществе,
колониальной политике, «женском вопросе» или идеологиях, апокалиптических
чаяниях и т.д.
     Подробные сведения о Юнгах относятся к первой половине XVII в.: доктор
медицины и доктор юриспруденции Карл Юнг, ректор Майнцского университета,
яв­ляется первым заметным лицом в этом роду Правда, архивы и церковные книги
Майнца сгорели в 1688 г , во время осады города французскими войсками. Прадед
Юнга, врач Франц Игнац Юнг (1759-1831), перебрался из Майнца в Мангейм Во время
наполеоновских походов он руководил полевым лазаретом. Его брат, Сигизмунд фон
Юнг (1745-1824), был ба­варским канцлером и был женат на дочери Шлейермахера
(«фон» появил­ся потому, что канцлер был произведен в дворянское звание).
     Из всех предков Юнга самым заметным лицом был его дед Карл
Гус­тав-старший (1794-1864), перебравшийся в Швейцарию. Его сопровожда­ла
легенда, будто он внебрачный сын Гёте, — основанием для этого слу­жило
несомненное внешнее сходство. Ни доказать, ни опровергнуть такого рода легенды
невозможно по крайней мере в год, предшествовавший рож­дению Карла
Густава-старшего, Гёте не бывал в Мангейме, где безвыездно жило семейство
Юнгов. Карл Густав-младший считал легенду «дурного вкуса». Хоть он безмерно
восторгался Гёте с детских лет, но считал, что род врачей и богословов Юнгов
сам по себе достоин уважения.
     Дед был личностью замечательной не только по своим научным заслу­гам. Он
изучал в Гейдельберге естественные науки и медицину, уже в 24 года став
доктором summa cum laude, был и хирургом-практиком и до­центом, преподавателем
химии в Берлине. Здесь он входит в круг роман­тиков, близко знакомится с
братьями Шлегель, Л.Тиком и Ф.Шлейерма-хером (под влиянием последнего он
перешел из католичества в протестан­тство). Кое-какие поэтические его опыты
были опубликованы в журналах.
     Однако в Берлине Карл Густав-старший прожил недолго, поскольку принимал
активное участие в политике - его идеалом была свободная и единая Германия
Когда же его приятель, студент теологии Карл Занд, за­колол Августа Коцебу
(1819) и последовали репрессии прусского прави­тельства против «демагогов», то
Юнг был арестован, да еще с тем отягчаю­щим обстоятельством, что у него нашли
подаренный Зандом молоток для минералогических работ (в полицейских донесениях
именуемый исключительно «топором»). Через год с лишним пребывания за решеткой
его 6eз суда и приговора выпустили - с запретом жить в прусских владениях. С
политической репутацией революционера-«демагога» получить место в любом
немецком княжестве было невозможно, и в 1821 г. Карл Густав оказывается в
Париже. Здесь происходит случайная встреча с Александ­ром фон Гумбольдтом,
которая и привела к переселению в Швейцарию.
     Политические эмигранты и в XIX, и в XX в. часто жили в Швейцарии,
достаточно упомянуть русских — Герцена, Бакунина, Ленина (а позже и
Солженицына). Мало кто из этих эмигрантов оказывал какое-то влияние на
швейцарскую жизнь — Кальвин является исключением. Из немецких эмигрантов-ученых
К. Фогт и К. Г. Юнг-старший были, наверное, самыми заметными фигурами.
Гумбольдт искал человека, который мог бы реорга­низовать медицинский факультет
Базельского университета, пришедшего в полный упадок в годы наполеоновских
войн. Неустанная деятельность Карла Густава-старшего сделала его знаменитым, и
его внук, обучаясь на медицинском факультете почти через полвека после кончины
деда, посто­янно ощущал духовное присутствие знаменитого предка. Нонконформизм,
способность к неожиданным для окружающих поступкам его дед прояв­лял всю жизнь,
но куда любопытнее тот факт, что этот хирург, анатом и химик проявлял
значительный интерес к психиатрии. В частности, он ос­новал лечебницу для
слабоумных детей, подчеркивая при этом значимость научных наблюдений и
психологических методов лечения душевных бо­лезней. Кстати, отец Карла
Густава-младшего, Пауль Юнг (1842-1896) долгое время был пастором,
обслуживающим и психиатрическую клинику. Этот младший из тринадцати детей
знаменитого хирурга и декана был протестантским священником, не лишенным,
однако, интереса к науке. Доктором он был не теологии, а филологии (восточные
языки) и, судя по «Воспоминаниям, сновидениям, размышлениям», испытывал
сомнения по поводу христианской веры, но бежал от сомнений с подлинным
«жертво­приношением интеллекта». Проблема соотношения знания и веры сделает­ся
центральной в поздних трудах его сына, который выберет путь знания, гнозиса, а
никак не предписываемой лютеранством веры. Первые возраже­ния возникли еще в
юности. «Мне вспоминается подготовка к конфир­мации, которую проводил мой
собственный отец. Катехизис был невыра­зимо скучен. Я перелистал как-то эту
книжечку, чтобы найти хоть что-то интересное, и мой взгляд упал на параграфы о
троичности. Это заинтере­совало меня, и я с нетерпением стал дожидаться, когда
мы дойдем на уро­ках до данного раздела. Когда же пришел этот долгожданный час,
мой отец сказал: "Данный раздел мы пропустим, я тут сам ничего не пони­маю".
Так была похоронена моя последняя надежда Хотя я удивился честности моего отца,
это не помешало мне с той поры смертельно скучать слушая все толки о религии».
Со студенческих лет Юнг просто не заходил в протестантские церкви; этот мир
обедненного, «оголенного», как он писал, христианства был ему духовно чужд.
Конфликты с отцом имели, однако, вовсе не «эдиповский» смысл. Позже ему было
нелегко принять учение Фрейда об Эдиповом комплексе уже по той причине, что
мягкий и слабохарактерный отец, находившийся «под башмаком» авторитарной же­ны,
болезненный, мучимый сомнениями, никак не вызывал ревностного соперничества
сына. Трудно сказать, что унаследовал от него сын - разве что способность к
языкам, тем более что с 5 лет отец занимался с ним латынью. Позже отменное ее
знание помогло в работе с колоссальным количеством алхимических трактатов
XV-XVII вв. Английским Юнг овладел позже в совершенстве, французский знал, как
и положено швейцарцу, но, судя по тексту французских его писем, несколько хуже.
     В одном из писем, написанном уже в глубокой старости, Юнг заметил, что у
него комплекс скорее «материнский», нежели «отцовский». Замеча­ние подобного
рода есть и в его «Воспоминаниях...», где о матери гово­рится как о раздвоенной
личности, с выраженными парапсихологическими способностями, унаследованными от
собственной матери. Ее отец, дед Юнга, Самуэль Прайсверк (1799-1871) был тоже
наделен своеобразными способностями. Этот доктор богословия, составитель
образцовой грамма­тики древнееврейского языка (ему он предавался всей душою,
считая, что на небесах говорят именно на этом наречии) был духовидцем. Если
анек­доты о деде с отцовской стороны имеют самый земной характер, то о
деде-пасторе, лице духовном, осталось воспоминание в связи с его общением с
духами усопших. В его кабинете, например, всегда стоял стул для духа его первой
жены, с коим он раз в неделю обстоятельно беседовал. Мать Юнга рассказывала
сыну, что в детстве ей часто приходилось стоять в ка­бинете за спиной пишущего
проповедь деда. Она отгоняла духов, имев­ших скверную привычку мешать работе.
Позднейший интерес Юнга к вся­кого рода духовидению, «двойному зрению»,
раздвоенности личности — все это рождалось и из семейной атмосеры. «Духи»
(Poltergeist) часто навещали эту семью. До сих пор в ней хранится стальной нож,
который неожиданно с грохотом раскололся в шкафу на 4 куска, словно прямо по
лезвию его кто-то разрезал. Сохранилось воспоминание Юнга о том, как реагировал
гостивший у него Фрейд на явление «полтергейста» (довольно скептически).
Словом, оккультные интересы Юнга возникли не случайно.
     И отец и мать Юнга происходили из семей, в которых многие поколения
предков занимались умственным трудом, причем оба деда достигли в своих областях
заметных успехов. Но младшим детям в огромных семьях не досталось в наследство
материального благополучия. Интеллигенция — если это слово применимо за
пределами своего исторического возникнове­ния (Россия, Польша) — всегда жила
своим трудом, лишь изредка выби­ваясь на верхние этажи социальной иерархии. В
протестантских странах многие выдающиеся деятели науки и культуры были
сыновьями священ­ников — достаточно вспомнить философов и литераторов конца
XVIII-начала XIX в. В своем семинаре по произведению Ницше «Так говорил
Заратустра» Юнг делает ряд интересных замечаний об «антихристианст­ве» Ницше,
которое хотя и в форме отрицательной, все же связано с про­тестантским
благочестием, немецкой «культурнабожностью». Это относит­ся и к самому Юнгу. Он
с юношеских лет находился в конфликте с верой отцов, только бунт его принял
иные, чем у Ницше, формы. В семьях священников общий для европейской культуры
разрыв по линии вера-зна­ние приобретал личностный характер. В отличие от Ницше
Юнг не отри­цал христианскую традицию в целом, но искал по-прежнему живые
глу­бинные ее корни.
     Итак, Карл Густав Юнг родился 26 июля 1875 г. в Кессвиле, в кантоне
Тургау; через полгода семья переехала в Лауфен, а в 1879 г. — в Кляйн-Хюниген,
сегодня индустриальный пригород Базеля, а тогда патри­архальную деревню. Здесь
он ходил вместе с крестьянскими детьми в на­чальную школу. Семья занимала
старый дом, принадлежавший когда-то рсиу знатных базельских патрициев (но
принадлежал он общине, которая предоставила его своему священнику).
Материальное положение семьи было нелегким. С 11 лет Карл Густав начал учиться
в базельской гимна­зии Это было трудное для него время. Не столько с точки
зрения уче­бы — лишь математика вызывала серьезные трудности8. Во-первых, он
попал из мира патриархальной деревенской школы с крестьянскими деть­ми в лучшую
базельскую гимназию, где учились дети местных патрициев. Эти дети с прекрасными
манерами и карманными деньгами, с поездками зимой в Альпы, а летом на море
казались ему поначалу чуть ли не «су­ществами из другого мира»: «Тогда я должен
был узнать, что мы бедны, что мой отец — бедный сельский священник, а сам я —
еще более бедный пасторский сынок с дырявыми башмаками и промокшими носками,
сидя­щий по шесть часов в школе»
     Карл Густав был малообщительным, замкнутым подростком. К внеш­ней среде
он приспосабливался с немалым трудом, предпочитая общению мир собственных
мыслей и фантазий. Словом, представлял собой классический случай того. что сам
он называл впоследствии «интроверсией». Сновидения и тогда играли огромную роль
в его жизни. Чудовищные, страшные образы являлись в снах, происходила, как
писал он вспоминая, «инициация в царство тьмы». В 12-летнем возрасте он «узнал,
что такое невроз» — полгода он не ходил в школу, пока усилием воли не заставил
себя преодолевать припадки дурноты, возникавшие, как он полагал, в си­лу
«бегства от действительности».
     В сновидениях той поры важен еще один мотив. Явлен был образ
наде­ленного магической силой старца, который был как бы его alter Ego. В
мелких повседневных заботах жил замкнутый и робкий подросток, личность №1, а в
снах заявляла о себе другая ипостась, личность №2, обладающая даже своим именем
(Филемон). Прочитав под конец обучения гимназии книгу «Так говорил Заратустра»
Ф.Ницше, он испугался:у Ницше тоже была личность No 2 по имени Заратустра; она
вытеснила лич­ность философа — отсюда безумие Ницше (так считал Юнг и
впоследст­вии вопреки известному медицинскому диагнозу). Страх перед подобными
последствиями «сновидчества» способствовал решительному повороту к реальности.
Да и нужда заставляла повернуться к внешнему миру, а не бежать от него
     Вскоре после завершения учебы в гимназии и поступления в универси­тет
умирает его отец, успев выхлопотать бесплатное место сыну на меди­цинском
факультете Тогда таких мест было мало, их предоставляли иск­лючительно бедным,
а бедность и стала реальностью после смерти отца. Семья переезжает в маленький
дом в деревню Бистнинген, залезает в дол­ги к родственникам Юнгу приходится и
подрабатывать в анатомическом театре и лаборатории и напряженно учиться. Уже
то, что он закончил ме­дицинский факультет за 5 лет, было редкостью по тем
временам, обычно учились на пару лет дольше
     Однако он находил время для участия в студенческой деятельности — не
столько в развлечениях, сколько в философских дискуссиях. Уже тематика
докладов, сделанных им в студенческом обществе «Zofingia», го­ворит о круге его
интересов — о границах естественнонаучного познания, об оккультизме К удивлению
своих друзей-студентов, он читает в свобод­ное время прежде всего философов,
наряду с древними философами это прежде всего Шопенгауэр, Кант, Ницше, Э. фон
Гартман. Но вместе с тем в круг чтения входят Сведенборг, Юнг-Штиллинг, Месмер
и прочие «оккультисты» Начало оккультным штудиям Юнга положило его знакомство с
медиумическими сеансами. Его кузина, Елена Прайсверк, неожи­данно проявила
незаурядные медицинские способности, заговорила языка­ми различных «духов». Два
года Юнг посещает этот кружок и ведет наб­людения, которые впоследствии
послужат материалом для его докторской диссертации.
     В последнем семестре нужно было сдавать психиатрию. Юнг готовился стать
специалисгом по внутренним болезням и патанатомии, и, хотя он уже прослушал
курс психиатрии, она не вызвала у него какого-либо интереса. Большой
популярностью в медицинском мире психиатрия не пользо­валась, врачи знали о
ней, как правило, так же мало, как и все прочие. Взяв в руки учебник
Крафт-Эбинга, Юнг прочитал, что психозы — «забо­левания личности». «Мое сердце
неожиданно резко забилось. Я должен был встать и глубоко вздохнуть. Возбуждение
было необычным, потому что мне, как во вспышке просветления, стало ясно, что
для меня нет иной цели, кроме психиатрии. Только в ней сливались воедино два
потока моих интересов. Здесь было общее для духовных и биологических фактов
эмпи­рическое поле, которое я повсюду искал и нигде не находил. Здесь же
столкновение природы и духа было реальностью».
     После заключительного экзамена Юнг позволил себе «роскошь» схо­дить в
театр («до того мои финансы не разрешали мне таких экстравагантностей») В
декабре 1900 г он занимает место ассистента в Цюрихской клинике Бургхёльцли,
руководимой видным психиатром Э.Блейлером.
     Базель и Цюрих имели для Юнга символическое значение Культурная
атмосфера этих городов как бы несла на себе отпечаток двух противопо­ложных
тенденций европейского духа. Базель — живая память европей­ской культуры. В
университете не забывали о преподававшем в нем Эраз­ме и учившемся Гольбейне,
на филологическом факультете еще были про­фессора, знавшие Ницше, на улицах
города он встречал Я.Буркхардта, внучатый племянник коего Альберт Ори был
ближайшим другом Юнга. Труды другого базельского профессора, Бахофена, о
«материнском праве» уводили в глубь веков вплоть до гипотетического
«матриархата» Интерес Юнга к философии и теологии вызвал недоумение у его
приятелей-меди­ков, но метафизика все же считалась в Базеле необходимой
стороной ду­ховной жизни В Цюрихе же она относилась скорее к непрактичным
«из­лишествам» Кому нужны все эти ветхие книжные знания? Наука тут
рас­сматривалась как полезное орудие, ценилась по своим приложениям,
эффективному применению в индустрии, строительстве, медицине Базель уходил
корнями в далекое прошлое, Цюрих устремлялся в столь же дале­кое будущее
     Незадолго до того перестроенный архитектором А.Рютли Цюрих почти без
узких средневековых улочек, зато с густой сетью трамвайных линий (век назад это
было новшеством!) был городом индустрии и финансов, был нацелен на богатство и
власть. В двух этих городах Юнг видел «рас­кол» европейской души, новая
позитивистски-рассудочная «асфальтовая Цивилизация» предает забвению свои
корни. И это закономерный исход, ибо душа ее окостенела в догматическом
богословии, на место которого приходит плоский эмпиризм науки. Наука и религия
вступили в противо­речие именно потому, что религия оторвалась от жизненного
опыта, а нау­ка ведет к тому, что «мы стали богатыми в познаниях, но бедными в
мудрости», как он напишет вскоре. В научной картине мира человек сделался
Механизмом среди прочих механизмов, его жизнь теряет всякий смысл.
     Необходимо найти ту область, где наука и религия не опровергают друг
друга, а, наоборот, сливаются в поисках первоистока всех смыслов. Все коренится
в человеческой душе, и психология как опытная наука должна не только
устанавливать факты — она должна помочь современному чело­веку в поисках
целостного мировоззрения, смысла жизни.
     Клиника Бургхёльцли, расположенная на дальней окраине тогдашнего Цюриха
(примерно в двух часах пешего хода от центра), представляла со­бой нечто вроде
монастыря. Блейлер требовал от ассистентов не только высочайшего
профессионализма, но и отдачи почти всего свободного вре­мени лечению
пациентов. Ежедневно ассистенты должны были доклады­вать о состоянии больных,
2-3 раза в неделю обсуждались истории болез­ни новых пациентов; вечерний обход
завершался в 7 часов вечера, а после этого ассистенты должны были писать
истории болезни. Ворота клиники закрывались в 10 вечера, у ассистентов не было
ключей. Одним из требо­ваний Блейлера был «сухой закон» — Юнг нарушит его лишь
через 9 лет, да и то под настойчивые уговоры Фрейда (впоследствии он не будет
себе отказывать в стакане вина раз-другой в неделю).
     Первые полгода Юнг вообще провел в клинике затворником. Все сво­бодное
время он тратит на 50-годичные тома журнала Allgemeine Zeit-schrift fur
Psychiatric, знакомится тем самым с публикациями за полвека с начала
современной клинической психиатрии. В автобиографии он подвер­гает психиатрию
того времени самой резкой критике. Во многом эта кри­тика является
обоснованной. Для понимания человеческой личности, будь она здоровой или
больной, мало формул естествознания, не говоря уж о того сорта психиатрии,
которая наклеивает ярлык того или иного «синд­рома» на пациента. Никто не
признает хирурга в том, кто вызубрил учеб­ники, но не умеет оперировать;
психиатры же нередко ограничивались постановкой диагноза, описанием симптомов в
наукообразных терминах. Лечить сложные психические расстройства они и не
думали, да и средств их лечения не было. Но если брать клинику Бургхёльцли
времен Блейле­ра, то она дала Юнгу очень многое. Блейлер ориентировал молодых
пси­хиатров на новые методы лечения, он, пусть с оговорками, принял
впо­следствии психоанализ (не применимый, правда, к большей части его
па­циентов-психотиков). Именно Блейлер обратил внимание Юнга на только что
вышедшую книгу Фрейда «Толкование сновидений» - Юнг сделал по этой книге доклад
на одном из заседаний в Бургхёльцли еще в 1901 г.
     Работа Юнга в клинике шла во всех отношениях успешно В 1902 г. он
защищает докторскую диссертацию, быстро идет по иерархической лест­нице и в
1905 г занимает место старшего врача — второе, после Блейлера, место в
Бургхёльцли. Он заведует амбулаторией, где занимается психоте­рапевтической
пракгикой, руководит лабораторией, в которой разра­батывает психологические
тесты В это же время он получает звание при­ват-доцента и преподает на
медицинскомом факультете местного университе­та. В автобиографии упоминается
тот факт, что в 1902-1903 гг он пол­года стажировался во Франции у П.Жане. В
феврале 1903 г он женился на Эмме Раушенбах, дочери фабриканта. С 1908 г. семья
обосновывается в Кюснахте, где Юнг возводит по собственному проекту большой дом
на берегу Цюрихского озера - здесь он будет жить до самой смерти.
     Последователи, Фрейда до сих пор нередко повторяют обвинения,
раз­дававшиеся еще в начале века из среды венских фрейдистов: Юнг, мол,
«обокрал» своего учителя Фрейда и из украденных кусочков сложил соб­ственную
систему. Обвинения эти просто несерьезны. Юнг был очень мно­гим обязан Фрейду,
причем и в старости он повторял, что Фрейд был са­мой крупной личностью, с
которой ему доводилось встречаться. Однако к моменту их встречи-в 1907 г.
основные идеи Юнга уже сформировались, он, кроме опубликованной диссертации («К
психологии и патологии так называемых оккультных феноменов», 1902), выпустил
две монографии, имевшие широкий резонанс среди психологов и психиатров. Одна из
них была посвящена словесно-ассоциативному тесту, другая — «Психология Dementia
Ргаесох» (1907), хотя писалась уже под известным влиянием идей Фрейда, и по
своему клиническому материалу, и по подходу не была простым повторением
психоаналитических идей. Переписка Юнга с Фрей­дом показывает, что поначалу он
с большими сомнениями и оговорками соглашается лишь с отдельными положениями
Фрейда, затем, с 1908 г. и примерно по конец 1911 г., сомнения отступают, чгобы
с новой силой возобновиться при работе над первой доктринальной книгой Юнга
«Трансформации и символы либидо».
     В феврале 1907 г Юнг приезжает в Вену, беседует с Фрейдом тринад­цать
часов без передышки - с этого начинается активная деятельность Юнга в
зарождающемся психоаналитическом движении. Фрейд был не­обычайно заинтересован
в помощи Юнга и ведомых им «швейцарцев» Как он писал в то время своему
последовате1ю Абрахаму, без этой под­держки психоанализ может оказаться в
гетто, как «еврейская наука», со стороны Юнга с его воспитанием, его научной и
культурной средой требу­ется немалое мужество, когда он отстаивает психоанализ.
Фрейд возлагает на Юнга огромные надежды, провозглашает его «кронпринцем»,
наделяет всяческими полномочиями. Юнгу приходится заниматься колоссальной
организационной работой - он является президентом только что возник­шей
международной психоаналитической ассоциации, главным редакто­ром ее журнала - и
это помимо напряженной врачебной, научной и педа­гогической деягельности Так
что Фрейд не из лести писал Юнгу, что «другого и лучшего продолжателя и
завершителя моего дела я бы себе не желал», а потом озаглавливал письма:
«Дорогой друг и наследник» По­нятен был и интерес Юнга к Фрейду - мыслителю
крупному, смелому, сделавшему к тому времени в одиночку открытия, перевернувшие
пред ставления о психологии и психотерапии.
     Но различия в позициях по, целому ряду вопросов хорошо видны и по
переписке в период 1908-1911 гг., когда Юнг полностью поддерживал Фрейда.
Остаются открытыми вопросы об этиологии неврозов — сексу­альную теорию Фрейда
он так до конца и не принял. Расхождения каса­ются и мировоззренческих
вопросов. Для Фрейда и тогда религия была иллюзией, чуть ли не навязчивым
неврозом человечества, на место кото­рой должна прийти наука. Юнг отвечал, что
«религия может быть замене­на только религией». Фрейд призывал Юнга принять
учение о сексуаль­ности как «укрепление против черной грязной ямы оккультизма»,
а для Юнга фрейдовское преклонение перед Эросом было не чем иным, как
ре­лигией, слепой верой.
     В личных отношениях этих двух выдающихся ученых слишком многое зависело,
однако, вовсе не от научных или философских расхождений. Психоанализ
осваивается не просто как совокупность научных знаний; врачующий должен сначала
исцелиться сам, пройти курс анализа с учителем. Кстати, именно по инициативе
Юнга в подготовку психоаналитиков был введен обязательный (и довольно
длительный) курс «учебного анали­за». Но в те годы техника психоанализа только
вырабатывалась, «подо­пытными» были сами аналитики, а потому на теоретические
споры накла­дывались эффекты «переноса», эмоциональные конфликты и отношения
окрашивались в цвета семейной драмы. Отсюда истерические припадки у терявшего
сознание Фрейда, видевшего в стремлении Юнга к самостоя­тельности нечто вроде
потаенного желания «отцеубийства». Сколько бы Юнг ни писал потом о своей полной
духовной суверенности в тот период, и переписка с Фрейдом, и тяжелый
психический кризис после разрыва го­ворят, что «семейная» привязанность была и
у него. Ситуация станови­лась совершенно непереносимой и из-за открытого
недоброжелательства к Юнгу венского окружения Фрейда — «придворные» интриги
появляются повсюду, где возникает хоть какой-то «двор». Именно это окружение
соз­дало впоследствии миф об антисемитизме Юнга. Вполне возможно, что явное
охлаждение во взаимоотношениях произошло «с подачи» этого окружения Фрейда.
Теоретические разногласия стали очевидными после выхода второго тома
«Трансформации и символы либидо», но тон писем Фрейда резко меняется не после
прочтения книги, а после поез­дки Юнга в США. Доброжелатели, как водится,
довели до сведения Фрейда именно те места лекций, где Юнг развивал собственные
идеи, а не исполненные благодарности Фрейду похвалы психоанализу в целом.
     Этой поездке Юнга в США предшествовала другая, вместе с Фрейдом в
сентябре 1909 г., когда оба они стали доктора­ми honoris causa 
и были необычайно тепло приняты американцами. С этого начинается и история
психоанализа в США, огромная его популяр­ность в стране, которую Фрейд называл
«большой ошибкой». Следует от­метить юнгианство всегда находило больше всего
учеников и последователей в англоговорящих странах.
     Каковы теоретические итоги этого первого периода научной деятельнос­ти
Юнга? Можно считать этот период временем формирования, созревания его
собственного учения. Уже в диссертации он связывает помраченные состояния
сознания у медиумов с бессознательно протекающими процесса­ми. Не «духи», а
бессознательно оформившиеся другие «Я», вытеснившие «Я» медиума (или пророка,
основателя секты, поэта, вероучителя), гово­рят из темных глубин.
Малообразованная девушка-медиум сама бы не придумала систему мироздания,
которую изложил один из «духов», — систему, которая многими чертами напоминала
представления о мире гностиков — валентиниан. Чуть позже один из пациентов
Бургхёльцли в галлюцинации наблюдал малопонятные образы. Они не были ясны и
са­мому Юнгу, пока через какое-то время не был открыт и переведен один древний
текст, где тот же фаллический образ употребляется при характеристике Митры.
Ясно, что работавший мелким клерком пациент представ­ления не имел о митраизме,
да и текст был открыт несколько лет спустя. Юнг постепенно подходит к
центральному пункту своего учения, которое позже он назовет учением об
архетипах коллективного бессознательного: за порогом сознания лежат вечные
праформы, проявляющиеся в разные времена в самых различных культурах. Они как
бы хранятся в бессозна­тельном и передаются по наследству от поколения к
поколению. Бессозна­тельные процессы автономны, они выходят на поверхность в
трансах, ви­дениях, в образах, создаваемых поэтами и художниками. Именно Юнг
ввел в психоанализ метод проведения параллелей между сновидениями, фантазиями и
религиозно-мифологическими символами (эту его заслугу Фрейд признавал и после
разрыва отношениий между ними).
     Понятие «комплекс» было также введено в психоанализ Юнгом по хо­ду
работы над словесно-ассоциативным тестом. Он послужил отправной точкой для
целого ряда проективных тестов и даже созданного впослед­ствии «детектора лжи».
Тест содержал обычно сотни слов. Испытуемый должен был тотчас реагировать на
каждое из них первым пришедшим ему на ум словом. Время реакции замечалось
секундомером. Затем операция повторялась, а испытуемый должен был
воспроизводить свои прежние от­веты. Часто время подбора слова-реакции
удлинялось, испытуемые отвеча­ли не одним словом, а целой тирадой, ошибались
при воспроизведении своего ответа, заикались, замолкали, полностью уходя в себя
При этом они не ощущали, например, того, что ответ на одно слово-стимул занимал
у них в несколько раз больше времени, чем на другое.
     Юнг полагал, что такого рода ошибки связаны с тем, что слово-стимул
задевало тот или иной «комплекс» — пучок ассоциаций, окрашенный од­ним
эмоциональным тоном. Эти неосознаваемые аффектные состояния, за­ряженные
психической энергией, обладали каким-то ядром — им могло быть и вытесненное в
бессознательное представление; но они могли обра­зовывать и «маленькую
собственную личность», свое автономное Ego. Ес­ли «затронуть» этот комплекс
(напомнить словом о вытесненном), то по­являются следы легкого эмоционального
расстройства вплоть до регистрируемых физиологических реакций. Так, реакция
одного из испытуемых на слова «нож», «порт» и ряд других была настолько
заметной, что Юнг с уверенностью сказал испытуемому после сеанса, что тот
кого-то убил в порту. Изумленный таким всезнанием психолога, тот рассказал, что
был матросом и действительно в драке в одном из портовых кабаков убил но­жом
человека, но вот уже несколько лет живет добропорядочным бюрге­ром и не
вспоминает о прежней матросской жизни. Подавленные воспоми­нания, однако,
продолжали жить в бессознательном. Первоначально Юнг полагал, что этот тест
может совершить настоящий переворот в кримина­листике, но впоследствии
признавал, что применение его имеет свои гра­ницы - «комплекс» может не иметь
ничего общего с действительными со­бытиями, но возникнуть в связи с
бессознательными фантазиями, подав­ленными стремлениями, установками. Для
разработки теории Юнга этот тест имел то значение, что при проведении
эксперимента выявлялись фрагментарные «личности», которые у нормального
человека находятся в тени его сознательного «Я», но у шизофреника с выраженной
диссоциаци­ей личности эти Ego выходят на первый план. И появление «духов» в
со­знании медиума, и распад личности шизофреника, и «одержимость беса­ми»
получают свое объяснение — весь легион этих «бесов» уже имеется в нашей душе, а
наше сознательное «Я» является лишь одним из элементов психики, у которой есть
более глубокие и древние слои. Впоследствии Юнг стал относить комплексы к
личному бессознательному, тогда как ха­рактеристики особых «личностей»
сохранились за архетипами коллектив­ного бессознательного.
     Ни одна новая теория не возникает на пустом месте, из ничего — у Юнга
было много предшественников, в 1910-1912 гг. он находит время для чтения
огромной литературы по мифологии, этнографии, религиоведе-нию, астрологии и
прочим «тайным наукам». Книга «Трансформации и символы либидо» была первой
попыткой синтеза, еще весьма несовершен­ной, но в ней уже очевидно присутствуют
далекие от фрейдовских идеи. Фрейд в это время работал над «Тотемом и табу»,
одной из важнейших для психоанализа книг. Для обоих онтогенез повторяет
филогенез, оба проводят параллели между мифами, сновидениями, детским и
первобыт­ным мышлением. Однако если Фрейд и другие психоаналитики, писавшие в
то время о мифах (Ранк, Абрахам), склонны были сводить мифы к ин­дивидуальным
детским фантазиям, к «принципу удовольствия», то Юнг считает мифологию
выражением универсально-человеческого, коллектив­ного бессознательного. Отличие
от фрейдизма связано как со значительно меньшим интересом к детской психологии,
так и с несравнимо более высокой оценкой фантазии. То, что для Фрейда было
иллюзией, для Юнга оказывается родом интуиции. Помимо логического мышления,
ориентиро­ванного на приспособление к внешнему миру, имеется иной тип —
обра­щенное вовнутрь «интровертированное мышление».
     Учение о двух типах мышления многими чертами напоминает модные в то
время теории «философии жизни» (Юнг прямо ссылается на Бергсона, писавшего об
интеллекте и интуиции). Влияние на Юнга немецкого ро­мантизма и «философии
жизни», витализма в биологии не вызывает сом­нений. Шопенгауэра и Ницше он
читал еще студентом, многотомное ис­следование романтика начала XIX в. фон
Шуберта он изучал в 1910-1911 гг. Но очевидны их отличия, связанныё с
психологическим подходом Юнга. Так, он часто ссылается на Леви-Брюля, писавшего
о первобытном мышлении как мире «коллективных представлений и «мистического
соучастия». Но у Леви-Брюля подход определяется скорее социологизмом
дюркгеймовской шко­лы, тогда как у Юнга мифологическое первобытное мышление
принадле­жит не только давнему прошлому — это биопсихологическая константа,
важнейшее измерение человеческого бытия. Человек первобытного племе­ни лишь в
незначительной мере отрывается от «матери-природы», у него еще нет
субъект-объектной пропасти, созданной развитым сознанием. По­мимо
приспособления к внешнему миру, необходимо сохранять гармонию с внутренним, с
унаследованными бессознательными детерминантами по­ведения и мышления. Дикарь
сохраняет гармонию с помощью мифов, ма­гии, ритуалов: он еще не знает
дифференциации внешнего и внутреннего, физического и психического, субъекта и
объекта. Отрыв сознания от бес­сознательного в мифологии часто описывается как
«грехопадение», но столь же часто в мифах содержится и другая оценка — мифы о
героях, поражающих хтонические чудовища, также говорят об этом разрыве с
ма­теринской почвой. Даже в Библии в связи с грехопадением говорится «станете
как боги» («знание добра и зла»). В первобытном обществе ми­фы и ритуалы,
инициации помогали индивиду в приспособлении к внут­реннему миру. Современное
человечество, сделавшее ставку на покорение внешнего мира силами разума,
оказалось в опасном отрыве от жизненной . почвы. Для логического мышления
характерна направленность на внеш­нюю реальность. Такое мышление протекает в
суждениях, оно словесно, требует усилия воли, оно утомляет. Требуются
образование, воспитание такой направленности — логическое мышление есть
инструмент и порождение культуры. Связанные с ним наука, техника, индустрия
суть орудия контроля над реальностью. В традиционных обществах логическое
мыш­ление было развито значительно слабее, там еще отсутствовала потреб­ность в
усиленной «тренировке» интеллекта. Юнг высказывает гипотезу, что средневековая
схоластика была такого рода тренировкой для европей­ской науки нового времени.
В отличие от античной философии, понятия которой еще не оторвались от
классических образов мифологии, схоласти­ка была чисто понятийной игрой,
подготавливая тем самым современную науку. Логическое мышление экстравертивно,
т.е. поток психической энергии направлен преимущественно вовне, к внешнему
миру. Западная цивилизация является предельным случаем экстравертивности:
знание в ней однозначно связывается с силой, властью над природой, могуществом,
рациональным контролем.
     Ненаправленное интуитивное мышление представляет собой поток об­разов, а
не понятий. Оно нас не утомляет. Стоит нам расслабиться, и мы теряем нить
логического размышления, переходя к естественной для чело­века игре
воображения. Такое мышление непродуктивно для приспособле­ния к внешнему миру,
зато оно необходимо для художественного творчест­ва, мифологии, религии,
внутренней гармонии. «Все те творческие силы, которые современный человек
вкладывает в науку и технику, человек древности посвящал своим мифами. В
сновидениях контроль логическо­го мышления ослабевает и у современного
человека, он снова вступает в утраченное им царство мифологии. Но современное
человечество, совер­шившее горделивый отказ от «предрассудков», насчитывает
лишь с деся­ток поколений. В коллективном бессознательном осели праформы,
кото­рые находят свое выражение именно в мифах. Даже если бы все
религиоз­но-мифологические традиции были одним ударом уничтожены, то вся
ми­фология возродилась бы уже в следующем поколении, поскольку символы религии
и мифологии укоренены в психике каждого индивида, они унас­ледованы нами от
тысяч поколений. Массы всегда живут мифами, от них в переходные эпохи могут
избавиться лишь небольшие группы людей, да и они крушат старые мифы, освобождая
место для новых; но это «новое» в действительности есть лишь забытое старое.
     Эти идеи мы найдем во всех последующих трудах Юнга. Другим важ­ным   и
решающим для разрыва с Фрейдом — было положение о несек­суальной природе
либидо. Фрейд связывал в то время психическую энер­гию с сексуальным влечением
(впоследствии им был введен и «инстинкт смерти»). Для Юнга либидо есть
психическая энергия вообще, она лишь в отдельных невротических случаях
выступает как сексуальное влечение. Фрейд рассматривал душевные процессы с
помощью физикалистской мо­дели, в которой определяющую роль играл жесткий
детерминизм. Для Юнга психические процессы наделены целесообразностью; можно
сказать, что фрейдовское понимание причинности является демокритовским. а
юнговское — аристотелевским. Психика является для Юнга саморегулирую­щейся
системой, в которой происходит постоянный обмен энергией между ее элементами.
Энергия рождается из борьбы противоположностей. Осно­вополагающей для Юнга
является идея «единения», «сбегания друг к другу» противоположностей.
Обособле­ние какой-либо части психики ведет к утрате энергетического
равновесия. Когда сознание отрывается от бессознательного, а именно это
происходит у современного человека, бессознательное стремится «компенсировать»
этот разрыв. В неожиданных ситуациях, когда возникают затруднения, с которыми
не в силах справиться сознание, бессознательное проявляет свою компенсаторную
функцию, подключается энергия всей психики. Нужно только уметь «слушать», что
говорит бессознательное, прежде все­го в сновидениях. Давление
бессознательного, «вторжения» его содержаний в сознание могут вести не только к
индивидуальным пси­хозам. но и к коллективному безумию. Светильник разума тогда
захлесты­вают темные воды бессознательного, разного рода «вожди» делаются
ме­диумами до- или сверхчеловеческих сил. Массовые движения, политичес­кие
события нашего века Юнг объяснял именно такого рода «вторжения­ми» - основанием
для этого служил его личный опыт конфронтации с коллективным бессознательным.
     После разрыва с Фрейдом Юнг оказывается в полном одиночестве. Он уходит
со всех постов в Психоаналитической ассоциации, покидает и уни­верситет.
Отношения с швейцарскими медиками были давно испорчены (Юнг ушел из Бургхёльцли
еще в 1909 г.), он сталкивается с полным не­пониманием во врачебной среде,
порываются отношения почти со всеми прежними друзьями и знакомыми. Начался
критический период, который сам Юнг называл временем «внутренней неуверенности,
даже дезориента­ции». Этот период длился примерно б лет, до 1918 г., причем
начальная его стадия была чрезвычайно болезненной, почти психотической. Юнг
снимает все запруды с пути бессознательных образов, отдается их потоку, и они
заполняют сознание. Эти образы приобрели особенно чудовищный характер весной и
летом 1914 г.: вся Европа утопает в крови, в ней плава­ют обрубки человеческих
тел, реки крови подступают к Альпам. Эти фан­тазии неожиданно прекратились,
когда галлюцинации стали реальностью первой мировой войны. По воспоминаниям
Юнга, войны он никак не ожидал, полагая ее невозможной, и видел в своих
видениях скорее предчув­ствие социальной революции в какой-нибудь из
европейских стран. «Про­рыв» бессознательного в его сознание он считал частным
случаем того, что происходило с меньшей очевидностью в душах всех европейцев -
войны рождаются в психике индивидов, делающихся игрушками сил, превозмога­ющих
благие сознательные намерения. Из этого личного опыта конфрон­тации с
бессознательным рождается и вся система психотерапии Юнга он преодолел близкое
к психотическому состояние сам, теперь он знал, как лечить других. Итогом шести
лет непрерывной медитации были составлен­ные в то время (и до сих пор в силу их
личного характера неопубликован­ные) «красная» книга с записями и рисунками
сновидений, а также Septem Sermones ad Mortuos, опубликованная небольшим
тиражом — от имени гностика Василида Александрийского — книга, в которой наш­ли
отражение и видения той поры, сопоставимые с гностицизмом
     «Психологические типы» являются первой зрелой работой Юнга, в ко­торой
уже реализован синтез его психиатрического и психотерапевтическо­го опыта,
научных наблюдений, религиозно-философских, культурологи­ческих и
этнографических идей. Ранее сформулированные идеи об экстравертивном и
интровертивном мышлении получили окончательный вид, проводится детальный анализ
психологических типов и функций. К тому времени круг идей Юнга уже окончательно
сформирован, в дальнейшем будет происходить приращение материала и углубление
теории, но основ­ные контуры последней уже отчетливо видны.
     Из книг, оказавших определенное влияние на Юнга в период,
непосредственно предшествующий этой зрелости мысли, следует отметить вы­шедшую
в 1917 г книгу немецкого теолога Р. Отто «Священное» В ней проводится
феноменологическое описание опыта «нуминозного», божественного как
величественного, дающего полноту бытия, но в то же время ужасающего,
переполняющего страхом и трепетом Но если у Отто речь идет о восприятии
сверхъестественного в духе иудео-христианской тради­ции, да еще "в специфически
лютеранском ее прочтении, то Юнг употреб­ляет термин «нуминозное» в более
широком смысле Перед трансцендент­ным иудео-христианским Богом человек
чувствует, что он лишь «прах и пепел», «персть земная», тогда как у Юнга
нуминозное связывается с опытом архетипов коллективного бессознательного
     В мифах, сказках, религиях, тайных учениях и произведениях искус­ства
спутанные, воспринимаемые как нечто страшное, чуждое нам образы превращаются в
символы, становящиеся все более совершенными по своей форме и все более общими
по своему содержанию. Постепенно формиру­ются мировые религии, которые
«содержат изначально тайное сокровен­ное знание и выражают тайны души с помощью
величественных образов. Их храмы и священные писания возвещают в образе и слове
освященные древностью учения, сочетающие в себе одновременно религиозное
чувство, созерцание и мысль». Чем прекраснее, грандиознее такой образ, тем
дальше он от индивидуального опыта, тем больше опасность превращения живой
религии в окостеневшую догматику. Когда-то античные божества умерли, и на их
место пришло христианство, которое, впрочем, в своих ритуалах и мистериях
унаследовало очень многое от эллинистических ре­лигий. Католицизм был той
формой, которая пронизывала и организовы­вала все стороны средневековой
западноевропейской жизни. Как и все другие религии, христианство располагало
тогда «магической защитной стеной» против жуткой жизненности, таящейся в
глубинах души Такой стеной являются символы и догматы, способствующие
ассимиляции колос­сальной психической энергии архетипических образов.
     Историю протестантизма Юнг назвал «хроникой штурма» этих священ­ных
символических стен. Протестанты обескровили церковь, лишили ее языческих
обрядов и ритуалов, подорвали авторитет духовенства, избави­ли прихожан от
исповеди, вменив им в обязанность читать Библию и слепо верить. Результатом
являются утрата церковной жизни, омертвелость дог­матов, развитие
историко-филологической критики Библии. Символы ут­ратили свой
наглядно-образный характер, стали формулами, совершенно бессмысленными для
быстро развивавшегося научного мировоззрения. В традиционном обществе символы,
произрастающие из глубин психики, проецируются вовне, образуя упорядоченный
космос. В таком мире челове­ку легко жить, все стоит на своих местах, имеет
цель и смысл И дикарь, и человек традиционной культуры каждым своим действием
воспроизводил мифологический праобраз; он чувствовал себя реальным лишь в той
мере, в какой он был причастен божественному порядку, мировым космическим
циклам. В иудео-христианском монотеизме эти циклы были разорваны, мировое время
стало линейным, необратимым, но христианство все же пре­одолевало, по словам М.
Элиаде, «ужас истории», поскольку обещало окончательное преодоление времени,
победу над тьмой и хаосом, страдани­ем и самой смертью Кроме того, в
средневековом христианстве оставалось очень много языческого — именно ему
объявил войну протестантизм.
     С разрушением стены символов «огромное количество энергии тем са­мым
освободилось и двинулось по старым каналам любознательности и
приобретательства, из-за чего Европа стала матерью драконов, которые пожрали
большую часть Земли» За Реформацией последовало Просвеще­ние, стали развиваться
наука, техника, индустрия. Разложенный на фор­мулы символический космос
оказался чуждым человеку; «расколдование мира» привело к духовной
опустошенности, конфликтам, войнам, абсурд­ным политическим и социальным идеям
и, конечно же, к колоссальному росту числа психических заболеваний
     Когда символических стен более нет, то энергия архетипов не
усваива­ется, они вторгаются в сознание в виде психотического образа
мистичес­ких видений, политических пророчеств «вождей». Понятно, что по своему
содержанию последние остаются мифологическими — Юнг видел в национал-социализме
выход на поверхность германского язычества, тогда как в коммунистической
идеологии для него было очевидным присутствие мифа.
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА:
     
     
     
     1. «Воспоминания, сновидения, размышления»,К.Г.Юнг, Киев,1994 Г.
     
     2. «Аналитическая психология, прошлое и настоящее», 
                                                                           
К.Г.Юнг, Москва, 1995 г.
     
     3. «Душа и миф, шесть архетипов», К.Г.Юнг, Киев—Москва, 1997 г.