Каталог :: Политология

Статья: Политическая регионалистика

     Политическая регионалистика
Исследований в политической геогра­фии существует и региональный уровень. Под 
регионами (точнее -политическими регионами, поскольку регионы могут
выделяться и другими географическими дисциплинами) здесь понимаются компактные
территориальные сообщества, на которые делятся го­сударства. В зависимости от
целей исследования эти сообщества могут выделяться по разным характеристикам,
соответственно, иметь разные границы и названия. Понятие "регион' 
целесообраз­нее употреблять для исследований внутренней политико-географической
структуры государства. В геополитических исследова­ниях это понятие можно
встретить применительно к сообществам государств (когда говорят о региональных
проблемах, конфликтах, интеграции и пр.), но во избежание путаницы в
комплексных политико-географических исследованиях в этих случаях лучше
упот­реблять понятие "макрорегион". Исследованием регионов занима­ется 
политическая регионалистика - особая отрасль политичес­кой географии.
В современных отечественных работах политическая региона-листика часто
отождествляется с исследованиями отношений меж­ду федеральным центром и
субъектами федерации в современной России, региональных политических процессов
и элит. Однако с точки зрения политической географии такое представление
не­верно. Политическая регионалистика, подобно геополитике, кото­рая тоже
пытается дистанцироваться от политической географии, имеет право на
существование как научная дисциплина, если она использует
политико-географическую методологию, т. е. геогра­фический метод при изучении
политических процессов. В таком случае представление о политической
регионалистике должно быть намного шире, что и будет сказано ниже. С ней тесно
свя­зана региональная политология, занимающаяся изучением поли­тических
процессов в регионах.
Политический регион может выделяться по различным призна­кам. Существуют
изначально заданные, "формальные" политичес­кие регионы. Каждое государство
имеет административно-террито­риальное деление. Административная единица 
- простейший тип политического региона. Существует и другие типы,
которые опре­деляются только с помощью специальных исследований, например, 
региональные политические культуры - особые образования со сво­ими
границами, характеризующиеся определенным набором черт политической культуры
проживающего в их границах населения.
В политической регионалистике можно выделить несколько на­правлений
исследований. Это - исследования административно-территориального деления,
политическое районирование, полити­ческое ландшафтоведение, география власти
и элитогенеза, а так­же региональная политология с её подразделениями,
которая пре­вращается в самостоятельную научную дисциплину. Существует также
особое направление исследований, занимающееся простран­ственными
политическими структурами и их динамикой. Это на­правление присутствует не
только в политической регионалисти­ке, поскольку применимо во все политико-
географических дис­циплинах (теории диффузии инноваций, отношений "центр-
пери­ферия" и территориального градиента).
     §1. Политико-географическая структура государственной территории
Простейший вид политико-географической структуры государ­ства представлен
административно-территориальным делени­ем (АТД), которое формируется
эволюционно, под воздействием мно­жества факторов - этнических,
конфессиональных, исторических, экономических (Бугаев, 1993). АТД есть у
любого государства, даже карликовые государства имеют административное
деление. Тем бо­лее, самые большие страны отличаются хорошо разработанной
сет­кой АТД, имеющей давнюю историю.
Административные границы могут проводиться по различным признакам, отсюда
типология АТД. Нередко АТД отражает этничес­кие границы, и политические
регионы, таким образом, совпадают с этническими. В этом случае можно сказать,
что государство исполь­зует этнокультурное АТД. В качестве примера
приведем Индию, где границы штатов очень часто следуют этническим границам (в
шта­те Западная Бенгалия преобладают бенгальцы, в Махараштре - маратхи, в
Карнатаке - каннара, в Тамилнаде - тамилы и т. д.).
Еще чаще административные границы совпадают с историчес­кими. Историческое
АТД характерно для европейских стран, в кото­рых административные регионы
представляют собой историко-куль­турные общности и соответствуют историческим
провинциям, бы­лым феодальным государствам. Примером служат земли Германии
(Шлезвиг-Гольштейн, Тюрингия, Гессен, Бавария и др.), области Италии (Пьемонт,
Ломбардия, Тоскана и др.). Исторически сложи­лись кантоны Швейцарии, штаты США,
останы Ирана и админист­ративные единицы многих других стран. Заметим, что
историчес­кий принцип часто входит в противоречие с принципами
террито­риального единства и социально-экономической целесообразности. Однако
стремление сохранить традиционную сетку деления страны и старинные названия
оказывается сильнее. Поэтому австрийская земля Тироль состоит из двух
разделенных частей, а границы аме­риканских штатов сплошь и рядом рассекают
городские агломера­ции (например, Большой Нью-Йорк расположен на территориях
штатов Нью-Йорк и Нью-Джерси и частично захватывает Коннек­тикут). В
большинстве стран мира административные единицы имеют определенный исторический
смысл, т. е. сложились на ос­нове существующих веками культурно-географических
общностей.Можно сказать, что "'обычное'" АТД отражает этнографические и
исторические границы.
Кроме того, при проведении административных границ часто используется 
принцип социально-экономической целесообразности.-Административные единицы
привязываются к крупным, интенсив­но развивающимся центрам и формируются в
качестве их зон тяго­тения (хинтерландов). Этот принцип применяется при
образовании новых административных единиц, отражающих современные реа­лии
поселенческой структуры (департаменты Франции). Он харак­терен для молодых
государств, например, африканских.
Исследования политических регионов во многом используют ту же методику, что и
исследования государств. Например, возможен анализ морфологии
административных единиц (и политических ре­гионов вообще), их границ,
пограничных споров, проблем террито­риального единства и исторической эволюции
регионов. Большой интерес представляют исследования эволюции АТД России.
АТД в привычных формах появилось в нашей стране в результате рефор­мы 1708 г.,
когда страна была разделена на восемь губерний. К нача­лу XX в. количество
административных единиц в Российской импе­рии достигло 97.
В нашей стране традиционно использовались трехуровенные си­стемы АТД:
губерния - провинция - уезд, губерния - уезд - волость, область - район -
сельсовет. Границы губерний в дореволюционное время иногда проводились по
результатам этнографических экспе­диций. В то же время губернии не выделялись
по этническому при­знаку, который сам по себе считался недостаточным
основанием (при-нимались во внимание также история, морфология, экономика и
др.). Зато в СССР широко применялся именно этнический принцип АТД. Были
образованы автономные республики, области, округа. На сле­дующем
территориальном уровне выделялись национальные райо­ны, которых одно время
было более двухсот, далее - национальные сельсоветы (более пятисот). Сетка
АТД в советское время была не­стабильной, особенно в 1920-30 гг.: менялась
сама структура (на­пример, в 1920-е годы применялось краевое деление),
границы ад­министративных единиц, появлялись и исчезали целые регионы (так,
одно время существовали Великолукская и Балашовская области).
Интерес представляют не только принципы проведения админи­стративных границ, но
и концепции названий регионов.  Распространена историческая
концепция: административные единицы используют названия исторических
провинций, которым они насле­дуют (Тироль, Бавария, Умбрия и др.). Если
административная еди­ница совпадает с территорией проживания определенного
этноса, то она может быть названа по его имени - этническая концепция 
(Фрисландия в Нидерландах, Белуджистан в Пакистане). Очень час­то
административные единицы называются по столичному городу ("центральная"
концепция, которая характерна для России). Неред­ко используется 
природная концепция: название дается по природ­ным объектам, расположенным
на данной территории (департамен­ты Франции, Амурская область России).
В политико-географической структуре государства заложены внутренние
противоречия. Характерной для многих стран пробле­мой становится 
регионализм, "младший брат" сепаратизма: админи­стративные единицы стремятся
к большей автономии, в них форми­руются региональные бюрократии, появляются
собственные лиде­ры, их столицы становятся центрами политической активности,
на­селение территорий начинает предпочитать региональную самоиден­тификацию
общенациональной. Регионализм особенно характерен для многонациональных стран,
где он часто превращается в сепара­тизм. Однако это явление может существовать
и в мононациональ­ных государствах, прежде всего в тех, для которых характерны
внут­ренние исторические границы и этнографическая неоднородность (так, в
Хорватии региональные движения есть в Далмации и Истрии). Важной
исследовательской темой является развитие регионализма, подразумевающее
выявление его причин, политических целей, ана­лиз регионального самосознания
как социокультурной основы регионалистского движения.
Центральные власти, естественно, воспринимают регионализм как угрозу
территориальной целостности страны. Их реакцией час­то становится изменение
сетки АТД, цель которого — подавление регионализма путем уничтожения самих
административных единиц, тяготеющих к обособлению. Одна из возможных технологий
- ис­пользование инверсного АТД вместо "прямого", т. е. рассечение
ад­министративными границами этноисторических общностей. Другая технология -
введение дробного АТД, т. е. максимальное измельче­ние административных
единиц, что подразумевает их ослабление, уменьшение экономического потенциала и
подавление амбиций.
Используется и простое изменение административных границ, чем, например,
обеспечивается численное доминирование государство-образующего этноса в
максимальном числе регионов через присое­динение новых территорий с заведомо
лояльным центру населени­ем. Или, напротив, из состава потенциально
"мятежных" провин­ций выводятся стратегически важные районы.
Однако в современном мире прямое подавление регионализма встречается все
реже. Многие государства, в особенности в Европе идут по пути автономизации
отдельных территорий. Например, в Бельгии, для которой характерны
исторические противоречия меж­ду фламандской и валлонской общинами, созданы
три региональ­ных правительства - в Фламандии, Валлонии и Брюсселе, и страна
фактически разделена на три части. В Испании старые провинции, отражавшие
поселенческую структуру, сгруппировали в автоном­ные области, совпадающие с
историческими областями (Астурия, Арагон, Андалусия и др.) и районами
проживания национальных меньшинств (Каталония, Страна Басков, Галисия).
В других странах не идут по пути тотального деления страны на автономные
регионы и дают особые права отдельным администра­тивным единицам. Расширенные
полномочия предоставляются от­дельным окраинным областям Италии. Наибольшей
автономией пользуется Сицилия, право специальной автономии имеют также
Сардиния, Трентино-Альто-Адидже (Южный Тироль с германоязыч-ным населением,
которое еще недавно выступало с сепаратистски­ми лозунгами), Фриули-Венеция-
Джулия и франкоязычная область Валле-д'Аоста. На постсоветском пространстве
такой особый ста­тус имеют Крым в составе Украины, Гагаузия в составе
Молдовы, Аджария в составе Грузии.
Исследоваться может степень дробности АТД. Сейчас в боль­шинстве
государств число административных единиц колеблется от 10 до 50, что считается
оптимальным для управления. Иногда используется крупная сетка АТД, например, в
Австрии (восемь зе­мель), Пакистане, Австралии, Белоруссии, Киргизии,
Таджикис­тане, Туркмении. Примерами стран с самой дробной сеткой АТД служат
Российская Федерация, которая делится на 89 единиц, и Франция (96
департаментов). Это ставит государство перед про­блемой эффективного управления
территориями. В одних случа­ях проблема решается унитаристскими методами
(Франция),в других - путем повышения самостоятельности территории и "разгрузки"
центра от полномочий (Россия).
Особая тема - границы между административными единицами. Подобно государственным
границам, они могут быть этнокультур­ными, природными и 
геометрическими. Кроме того, часто исполь­зуются исторические 
границы, совпадающие с реликтовыми грани­цами государств прошлого, и 
социально-экономические границы, приблизительно очерчивающие район тяготения
(хинтерланд) круп­ного экономического центра. Этнокультурные административные
границы распространены в Индии. Исторические границы между административными
единицами особенно характерны для европей­ских стран, таких как Германия,
Австрия, Швейцария. Природные, социально-экономические и геометрические границы
чаще исполь­зуются в странах, не имеющих четко выраженного деления на
исто­рические провинции.
В современной России можно встретить все типы границ между административными
единицами. Этнокультурные границы характер­ны для республик, но нечасто
удается провести границу такого типа из-за недостаточного числа "этнически
чистых" районов. Поэтому эт­ническая контрастность даже республиканских
границ, как правило, низка. Исторический принцип характерен для границ в
Центральной России, где границы областей обычно наследуют границам
дорево­люционных губерний и часто напоминают о древнерусских княже­ствах.
Ярко выраженных природных границ немного. В качестве при­мера можно привести
границу Красноярского края и Хакасии по Ени­сею, границу Якутии и Амурской
области по Становому хребту. Не столь часто используется и геометрический
принцип. Определить ос­новной принцип проведения той или иной
административной грани­цы в пределах России обычно очень сложно, поскольку
каждая гра­ница формировалась под воздействием множества факторов и часто
менялась в зависимости от политической или экономической конъ­юнктуры (даже
граница Московской области неоднократно менялась).
Изменчивость административных границ нередко приводит к конфликтам наподобие
пограничных споров между государства­ми. Так, в России на фоне суверенизации
автономных республик появились межрегиональные территориальные претензии. 
Неко­торые республики претендуют на территории, когда-то входившие в их состав
(Калмыкия на районы Астраханской области, Бурятия на Агинский Бурятский и
Усть-Ордынский Бурятский АО). С дру­гой стороны есть претензии к самим
республикам, к которым в свое время присоединяли районы краев и областей (так,
часть Красно­дарского края отошла к Адыгее). Речь, таким образом, идет об
исто­рических претензиях, а в случае с Бурятией значимым становится еще и
этнический фактор, поскольку на территориях автономных округов велико бурятское
население.
Пограничные споры могут объясняться социально-экономичес­кими причинами и
географическим тяготением. В 1993-94 гг. со­вершилась передача Сокольского
района Ивановской области, кото­рый был оторван от основной части области в
транспортном отно­шении (район находится на правом берегу Волги, моста нет),
в со­став Нижегородской области, к которой он географически тяготеет.
Передача Сокольского района и разделение Чечено-Ингушетии на две республики -
единственные примеры изменений сетки АТД в постсоветской России. Известны
попытки Норильска "уйти" в Тай­мырский (Долгано-Ненецкий) АО, на территории
которого он рас­положен в виде анклава, а Татарского района Новосибирской
облас­ти в состав Омской, поскольку Омск существенно ближе к Татарску, чем
Новосибирск. Действуют и исторические причины. Например, в Вельском районе
Тверской области, который в дореволюционное время входил в состав Смоленской
губернии, поговаривали о воз­вращении Смоленску.
Серьезная проблема связана с несовпадением этнических гра­ниц с
административными. Это - главная проблема АТД в много­национальных
государствах, провоцирующая межрегиональные пограничные споры и попытки
создания новых автономий. В од­них случаях это приводит к "вторичному
сепаратизму" - заявле­ниям в районах российских республик с русским населением
о стремлении выйти из состава республик. Такие настроения были в Якутии
(алмазодобывающий город Мирный), Карачаево-Черке­сии (северные казачьи районы)
и др. В других случаях речь идет о расширении территорий республик за счет
национальных окру­гов (Бурятия). В третьих - о создании новых национальных
авто­номий. В качестве примеров можно привести попытки раздела
Карачаево-Черкесии, Кабардино-Балкарии и Дагестана, борьбу за воссоздание
автономии немцев Поволжья. Попытки автономизации предпринимались и на уровне
административных районов (вопрос о воссоздании Шапсугского национального района
в при­черноморских районах Краснодарского края). Многие админист­ративные
единицы сталкиваются с проблемой территориальной целостности и в этом отношении
напоминают государства. Напри­мер, в Карачаево-Черкесии имели место выступления
за создание Карачаевской, Черкесской, казачьей Зеленчукско-Урупской респуб­лик,
а также за возвращение всей республики в состав Ставрополь­ского края.
Изменение сетки АТД и названий административных единиц преследует
определенные политические цели - повысить рацио­нальность и эффективность с
точки зрения управляемости и со­циально-экономической целесообразности. Выбор
типа АТД зави­сит от государственной идеологии. Одни государства используют
идею "единства в многообразии". Тогда границы административ­ных единиц
совпадают с историческими границами земель и эт­нических территорий. Другие
пытаются максимально отдалить сетку АТД от этнических и исторических границ
(однако есть риск создания слишком неестественной и недолговечной сетки,
по­скольку делать регионы бессмысленными достаточно опасно). Решение проблемы
может сводиться к укрупнению, измельчению административных единиц или к
инверсному делению. Например, в Югославии в 1931 г. были созданы 9
административных единиц -бановин с "нейтральными" названиями и границами,
которые не совпадали с этническими (рис. 18). Однако новая сетка оказалась
недолговечной из-за активности национальных движений. И вот уже через
несколько лет югославскому правительству пришлось пойти на вычленение особой
Хорватской бановины, созданной по чисто этническому принципу (договор
Цветковича-Мачека).
Классическим примером страны, радикально изменившей сетку АТД и добившейся
успеха, служит Франция. Здесь вместо старых феодальных провинций,
напоминающих о королевском периоде, в 1793 г. были созданы небольшие
департаменты, границы которых не совпадали с границами исторических
провинций, а названия ни­чем не напоминали об истории (применялась природная
концепция названий). Этот шаг должен был послужить сплочению французс­кой
нации, отказу от регионального самосознания и укреплению единства страны.
Задача была в основном решена, регионализм оказался подавленным.
     
Рис. 18. Административные границы в довоенной Югославии и их изменения.
В других странах пошли по пути укрупнения сетки АТД, что­бы решить проблему
управляемости. Не так давно этот шаг был предпринят в Хорватии, которая
унаследовала от Югославии очень дробную сетку АТД, включавшую более ста
общин. В декабре 1992 г. хорваты перешли к делению страны на 20 жупаний и
от­дельную единицу- город Загреб (рис. 19). Число единиц сокра­щено в пять
раз, обеспечено соответствие сетки АТД историчес­ким традициям,
подразумевалась и привязка жупаний к основным экономическим центрам. При
этом, заметим, Сербская Краина не выделялась по этническому признаку, только
в пределах двух жупаний были созданы районы со специальным статусом. Проек­ты
укрупнения сетки АТД реализуются в Польше, которая дели­лась на 49 воеводств,
предлагаются в Португалии. Серьезной про­блемой остается региональная
структура России, которая уникальна по своей сложности и дробности. Назревает
решение задачи оптимизации АТД России, хотя этот процесс пока блокирован
кон­ституцией федеративного государства: процедура изменения сет­ки АТД
крайне сложна (реальным пока является процесс добро­вольного объединения
субъектов федерации по итогам референ­думов, о чем идет речь в Москве и
Московской области, Санкт-Петербурге и Ленинградской области).
                              
     
     Рис. 19. Изменения административно-территориального деления в Хорватии.     
Как уже отмечалось, деление государства на административные единицы - это только
один из вариантов его политико-географической структуры. Другие варианты
определяются в рамках полити­ческого районирования.
Политическое районирование сводится к основной исследователь­ской операции - 
разделению территории на части по определен­ным признакам. В
административном делении регионы заданы изначально, и исследуется лишь
результат. В политическом районировании выделяются определенные признаки: их
называют районообразующими. По этим признакам территория делится на 
политичес­кие районы. Надо заметить, что районирование - одна из
важнейших научных задач политической географии.
Теория районирования хорошо разработана географами. Суще­ствует множество
подходов к районированию. Так, деление территории на районы может быть полным
или неполным. В первом случае вся территория делится на районы без остатка.
Например, это может быть деление страны на электоральные районы,
отли­чающиеся индивидуальными особенностями голосований, или на региональные
политические культуры со своими системами цен­ностей. Во втором случае на
территории государства выделяются одна или несколько территорий, для которых
характерно опреде­ленное политическое явление. Это могут быть зоны
политичес­ких рисков, связанных с сепаратизмом, или ареалы голосования за
определенную партию. Оставшаяся территория остается не поделенной на районы,
поскольку такая задача не ставится.
Существуют различные типы политических районов. Гомоген­ные ("обычные")
районы выделяются по особенностям распрост­ранения одной политической
характеристики или явления. По оп­ределению они однородны. Это могут быть
ареалы преимуще­ственного голосования за определенную партию или районы с
разной степенью популярности этой партии.
     Синтетические районы выделяются по системе признаков. При их выделении во
внимание принимается множество параметров, из которых выводится синтетическая
качественная характеристи­ка. Например, это может быть региональная
политическая куль­тура, которая определяется с помощью сложного анализа
полити­ческих процессов и голосований. Понятие "политическая культу­ра"
первоначально ассоциировалась с конкретным государством: подразумевалось, что
каждое государство обладает своей ориги­нальной политической культурой. Этот
подход был развит Г. Алмондом и С. Вербой в их монографии "Сivic Culture", в
которой рассматривались национальные политические культуры США, Великобритании,
Италии, Германии и Мексики. Но исследования внутренней дифференциации
государств с точки зрения полити­ческих ориентаций избирателей и ценностных
систем, которым они следуют, показывают, что политическая культура не едина для
всех территорий, и можно наряду с национальной политической культурой
рассматривать региональные политические культуры.
Возможно также районирование страны по характеру и степе­ни геополитических
рисков (стратегическое значение, угрозы тер­риториальной целостности и др.).
Синтетические районы индивидуальны, им часто дается собственное имя
(например, "Крас­ный пояс" на юге России, разумеется, в строго научном его
пони­мании). Одной из важнейших исследовательских проблем отече­ственной
политической географии является политическое райони­рование России, в
частности, выделение региональных политичес­ких культур.
Особый подход в районировании позволяет выделять функци­ональные районы,
которые также называют узловыми. В отличие от гомогенных, эти районы
могут быть внутренне неоднородны­ми. Однако они характеризуются определенным
функциональным единством и некоторой внутренней организацией, т. е.
представ­ляют собой единую систему со своим центром (центрами) и
свя­зями. В сущности каждое государство представляет собой функ­циональный
район.
Районы указанного типа существуют и внутри государств. Их можно выделить,
исследуя конфигурацию организующих центров, центробежных и
центростремительных потоков, коммуникацион­ных сетей и векторов.
Функциональный район, таким образом, представляет собой поле взаимодействия.
Каждая административ­ная единица может рассматриваться как функциональный
район. Однако возможно выделение "реальных" функциональных райо­нов через
анализ связей внутри государства.
Таким образом, есть несколько подходов к политико-географи­ческой структуре
государства:
а) административно-территориальное деление;
б) государство как группа политических районов, выделяемых по различным
признакам {частные примеры - электоральная, гео­политическая структуры
государства);
в) отдельные районы в пределах государства с особыми поли­тическими
явлениями и характеристиками {зоны политических рисков, стратегически важные
территории, районы доминиро­вания оппозиционных настроений и т. п.);
г) государство как функциональная система, т. е. совокуп­ность центров и
линий коммуникации, представляющих собой его несущую основу.
     §2. Отношения "центр-периферия" и теория диффузии инноваций
Из предыдущего параграфа следует, что политическое простран-ство
структурировано. Исследования пространственных политических структур
занимают важное место в политической географии. Территория делится на
районы и ареалы, ее рассекают границы и другие барьеры, она имеет свои центры и
линии связей. Все это - структурные элементы политического пространства.
В географии неоднократно предпринимались попытки вывести определенные
закономерности территориальной структуры. Возник­ли, в частности, разнообразные
теории концентрических кругов. В одной из них, сформулированной
немецким экономистом И. Тюненом, выделялись зоны специализации экономики,
которые имели вид концентрических кругов. Территориальные структуры
концен­трического типа выделялись в геополитике (модель мира X. Маккиндера) и
географическом государствоведении (историко-географическая структура
государства, формирующегося вокруг истори­ческого ядра). Другим изобретением в
географии стала теория цен­тральных мест, изображавшая
экономико-географическое простран­ство в виде гексагональной решетки, в узлах
которой формирова­лись экономические центры (В. Кристаллер, А. Лёш).
Политическая география имеет дело с различными подходами к территориальной
структуре. Выше говорилось о геополитических моделях мира, районировании и
других примерах структурных ис­следований. Важную роль для политической
географии имеет тео­рия отношений "центр-периферия". Сразу оговоримся,
что эта тео­рия применима на всех уровнях политической географии. Обычно она
используется при изучении внутренней структуры отдельных государств. Поэтому в
данной работе мы условно рассматриваем ее в рамках политической регионалистики.
Однако исследования от­ношений "центр-периферия" проводятся на
макрорегиональном и глобальном уровнях, развиваются в электоральной географии.
     Отношения "центр-периферия''' описывают процесс структу­рирования
политического пространства, в ходе которого выде­ляются центры {ядра), с
которыми связаны определенная актив­ность, определенные процессы и,
соответственно, периферии. Можно вспомнить используемый в геополитике
мир-системный подход, который делит мировое пространство на ядро,
полупери­ферию и периферию по роли территорий в мировом хозяйстве (эксплуатация
или подчинение) и уровням экономического разви­тия (высокий или низкий).
Эволюционистский подход к исследо­ваниям государства выделяет
государствообразующие ядра, или геополитические центры. Возможна и общая теория
отношений "центр-периферия".
Чаще всего смысл отношений "центр-периферия" связывается с неравномерностью
распределения по территории функций управ­ления и воспроизводства инноваций.
В самом общем виде речь идет о внутригосударственных контрастах любого
происхождения. Ведь каждое явление и каждый процесс имеют свои центр и
периферию, определяемые или по уровню развития явления (более развитый центр
и менее развитая периферия), или по месту его происхожде­ния (центр как место
зарождения явления, "донор", периферия как "акцептор"). Можно выделить четыре
концепции отношений "центр-периферия".
1.  Инновационная концепция. Центр ассоциируется с местом, в котором
происходит или выработка собственных инноваций, или трансляция заимствованных
извне. Периферия, в свою очередь, или с запозданием воспринимает инновации, или
их отторгает. Территориальные неравномерности в воспроизводстве инноваций и
времени их восприятия исследуются в теории диффузии инно­ваций (см. ниже).
2.  Управленческая концепция. Функции управления распределе­ны по
территории неравномерно. В пространстве, таким образом, хорошо выражены
отношения господства-подчинения: одни терри­тории и центры правят, другие -
подчиняются. Центр ассоциирует­ся с местом, из которого осуществляется
управление политически­ми процессами. Существует формальная управленческая
структу­ра: каждое государство имеет столицу, административные центры регионов
и управляемую "провинцию", т. е. периферию. Эта струк­тура совпадает с сеткой
АТД.
Особое место в политической географии занимают исследования столиц - 
политико-административных центров государств. Столи­ца - это средоточие властных
органов, символ государственной вла­сти. Она выполняет комплекс столичных
функций, как первичных -управление государством, принятие политических
решений, так и вторичных - выработка политических инноваций, управление
эко­номикой, деловая и культурная активность.
Выделяются различные модели столиц. Существует представле­ние о естественных 
и искусственных столицах, подобное представ­лению о естественных
границах и органических государствах. У естественных столиц - длительная
история (Лондон, Париж, Пра­га), искусственные столицы создаются волевым
решением (как Санкт-Петербург или Канберра). Однако такая типология столиц
представляется надуманной, поскольку речь должна идти не о воз­расте столицы
или способе принятия решения о ее размещении, а об эффективности
использования данного города в качестве столицы.
Поэтому более продуктивным является различение моделей сто­личных центров. 
Выделяются две основных модели - европейская и американская. В
первом случае столица представляет собой круп­ный многофункциональный центр,
имеющий длительную историю, она доминирует не только в политической сфере, но и
в культуре, экономике. Это - классические европейские столицы, такие как
Па­риж, Лондон, Стокгольм и др. Столицы этого типа встречаются и на других
континентах (Бангкок, Тегеран и др.).
После появления на свет США популярность приобрела амери­канская модель
столичного центра. Здесь столица ассоциируется с "центром ответственности",
невелика по размерам и выполняет сугубо политико-административные функции.
Классическим при­мером служит Вашингтон, но в XX в. появились столицы этого
типа, еще меньшие по числу жителей (Бонн, Оттава, Канберра, Бразилиа,
Исламабад, Абуджа, Ямусукро). В США почти все центры штатов относятся к
американскому типу, за считанными исключениями (Бостон, Денвер, Финикс).
В странах "третьего мира", особенно в Африке, столицы, не имея продолжительной
истории, как европейские, быстро раз­растаются за счет интенсивной миграции
сельского населения. Они доминируют в экономике страны и отличаются
непропор­циональным перенаселением. Такие столицы формально напо­минают
европейские, но выглядят как гротеск. Поэтому можно говорить об особой модели 
столиц "третьего мира" - относи­тельно молодых, но чрезмерно больших
городах, доминирую­щих во всех сферах (Киншаса, Аккра и др). В некоторых
афри­канских странах было принято решение о переносе столицы из перенаселенного
мегаполиса в небольшие города (Нигерия, Кот-д'Ивуар, Танзания).
О степени доминирования столицы (а заодно о политико-гео­графической
структуре государства) в общественной жизни го­сударства можно судить по ее
доле в населении. Есть ярко вы­раженные моноцентрические страны, в которых
абсолютно до­минирует столичный центр. Например, в Уругвае более 40% жителей
проживает в Монтевидео. Ярко выраженный моноцен­тризм характерен для Венгрии,
Австрии (около 20% населения сосредоточено в столице), многих постсоветских
государств (Армения, Эстония, Латвия). Обычно в столице живет около 10%
жителей государства, что можно считать нормальным показате­лем. С другой
стороны, есть полицентрические страны, в кото­рых столицы, являясь крупными
городами, не выделяются столь явно в социально-экономической жизни (Китай,
Индия, отчас­ти Россия). И, наконец, в некоторых государствах столицы
от­носятся к американскому типу и даже "теряются" среди боль­ших городов
страны (Бразилия, Канада, Австралия, Пакистан и др.). Здесь в столицах
проживает 1-2% жителей и даже мень­ше (как в США и Бразилии).
Некоторые государства допускают разделение столичных фун­кций между несколькими
центрами (феномен "разделенной сто­лицы"). Например, в ЮАР помимо
официальной столицы Прето­рии часть столичных функций выполняет Кейптаун, что
создает определенные неудобства (поэтому появилась идея переноса сто­лицы в
центр страны, например, в столицу Оранжевой провинции Блумфонтейн).
Помимо "формальной" можно говорить о фактических управлен­ческих структурах. 
В пределах государств могут выделяться:
а) фактические столицы, в которых сосредоточены функции уп­равления, в
отличие от официальных столиц (Котону в Бенине, Ла-Пас в Боливии);
б) "вторые столицы", мощные субцентры, конкурирующие за влияние с
официальными столицами, в т. ч. как места принятия по­литических решений
(Гамбург и Мюнхен, Нью-Йорк и Лос-Андже­лес, Бомбей и Калькутта и др.);
в) центры элитогенеза, из которых происходит основная часть правящей элиты
(городок Тикрит в Ираке - родина С. Хусейна);
г) центры регионализма и сепаратизма, претендующие на особую политическую
роль и даже статус столиц новых независимых госу­дарств (Квебек, Барселона и
др.);
д) центры, играющие важную роль в глобальной или макрорегиональной
политической системе, но не являющиеся столицей свое­го государства (Нью-
Йорк, Женева, Страсбург).
Поэтому управленческая структура центров и периферий госу­дарства обычно
отличается от "официальной", т. е. от АТД. В преде­лах государств существует
множество центров разного ранга и, соответственно, периферий разного типа.
3. Социально-экономическая концепция. Здесь экономически бо­лее развитый
центр противопоставляется менее развитой перифе­рии (Грицай и др., 1991). Во
многих исследованиях в отношениях "центр-периферия" подразумевается именно
экономический кон­текст (например, в мир-системном подходе в геополитике). Для
не­которых государств экономические контрасты легко обнаруживаются в процессе
географических противопоставлений. Например, это могут быть контрасты между
более развитым Севером и менее раз­витым Югом, характерные для многих
европейских государств (Италия, Испания, Португалия).
Социально-экономическая концепция отношений "центр-пери­ферия" имеет
определенное политическое значение. Наличие эко­номических ресурсов часто
стимулирует развитие политических цен­тров, рост их особых амбиций. В
качестве примера можно привести попытки обособления Северной Италии -
экономического центра страны от южной периферии, вылившиеся в сепаратистское
движе­ние, которое возглавила Лига Севера (бывшая Ломбардская Лига).
Существует теория '''внутреннего колониализма", описывающая политическую
иерархию территорий в составе государства, которая объясняется экономическим
неравенством. Для периферии харак­терна ориентация на производство сырья,
местная рабочая сила от­личается низкой квалификацией. В то же время центр
берет на себя переработку сырья и обучение специалистов. Теория "внутреннего
колониализма" объясняет отношения между центром и периферией в неомарксистском
ключе. Считается, что "униженное" положение периферии стимулирует сепаратизм,
если на этой территории про­живают национальные меньшинства. В качестве
типичного приме­ра приводятся кельтские окраины Великобритании – Шотландия и
Уэльс (Hechter, 1975). Периферия становится рассадником т. н. 
этнорегионалъных движений, или в других терминах - антисистем­ных
движений — левых, леворадикальных, националистических. Ис­следования
сепаратизма уделяют значительное внимание таким "внутренним колониям" и их
развитию.
4. Все три описанные концепции отношений "центр-перифе­рия" по определению
статичны. Они показывают моментальный срез территориальной структуры
государства. Но возможна и ди­намичная историческая концепция отношений
"центр-перифе­рия". В рамках этой концепции анализируются центры и
перифе­рии государствообразующего процесса (напомним об эволюцио­низме). С
точки зрения отношений "центр-периферия" государствообразующий процесс
рассматривал норвежский исследователь Стейн Роккан, который взял за
основу макрорегиональный уро­вень — европейский и изучал
историко-географический процесс го­сударственного строительства в Европе
(Rоkkаn, 1975; Сеntre аnd Рeriрherу, 1980).
С. Роккан исследует процесс расслоения идеального территори­ального сообщества,
которое характеризуется минимальной диффе­ренциацией. Расслоение происходит в
трех измерениях - военно-административном, экономическом и культурном. Основные
процес­сы структурирования "изначального" политического пространства -
фрагментация, сжатие и реорганизация. В результате всех этих процессов и
сформировалась европейская территория с ее опреде­ленной политико-исторической
структурой. Для политической гео­графии особое значение имеет предложенная С.
Рокканом типоло­гия периферий (Rоkkаn, 1983). С. Роккан выделяет четыре
типа пе­риферий государствообразования.
     1. Буферные периферии, которые находятся между крупными
государствообразующими ядрами и исторически испытывают воздействие с разных
сторон. Основная часть таких периферий в Европе находится на стыке романских и
германских народов, другими словами - между ядрами Франции и Италии с од­ной
стороны, Германии и Австрии - с другой. Примерами служат Бельгия, Люксембург,
Эльзас и Лотарингия, франкоязычная Юра в Швейцарии, Савойя, Валле-д'Аоста,
Ницца и Южный Тироль.
     2. Внешние периферии - отдаленные окраинные земли, обычно - периферийные
приморские районы (Исландия, Фарерские острова).
     3. Анклавные периферии, которые со всех сторон окружены чуже­родным
ареалом (ретероманские районы Граубюндена в Швейцарии).
     4. Периферии неудавшегося центра - территории, которые пы­тались стать
центром государствообразования, но эта попытка ока­залась неудачной (Шотландия,
Каталония, Аквитания, Бавария).
Модель "центр-периферия" является небесспорной. Необходи­мо отметить, что
отношение к территориям как к центрам и перифе­риям не должно иметь
аксиологической окраски, т. е. периферия не может восприниматься как что-то
вторичное или отсталое. Возмо­жен альтернативный подход, который снимает
предвзятое отноше­ние к периферии, — двухполюсные и многополюсные 
модели, в кото­рых периферии считаются особыми центрами (традиции,
консерва­тизма). Таким образом, в территориальной структуре выделяются центры
инноваций, модернизации и центры традиционализма, а ис­следователь полностью
отказывается от ценностных суждений. На­пример, противостояние революционного
Парижа и контрреволю­ционной Вандеи в конце XVIII в. может считаться не
противостоя­нием "передового" центра и "отсталой" окраины, а конфликтом двух
центров, защищавших свои взгляды на исторический путь Франции. В Испании в
период гражданской войны друг другу противостояли два центра - консервативный
кастильский Бургос на севере страны, в котором находилась ставка Франко, и
революционный Альбасете на юго-востоке.
Модель "центр-периферия", точнее ее инновационная концепция тесно связана с 
теорией диффузии инноваций. Под инновациями в политической географии
подразумеваются новые политические яв­ления, идеи, которые постепенно
распространяются на все большую территорию. Автор этой теории - шведский
географ Торстен Хегер-странд, основные работы которого вышли в конце
1960-х годов (Наgеrstrand,1967). Т. Хегерстранд занимался исследованиями юж­ных
районов Швеции, предметом его анализа были процессы рас­пространения
автомобилей, затем -радиоприемников в семьях мес­тных жителей. Была открыта
пространственно-временная картина этих процессов, затем появилась специальная
теория.
Процесс распространения инноваций не обязательно имеет ли­нейный характер,
т.е не всегда идет только в сторону усиления ин­новационной деятельности на
все большей территории. В некото­рых случаях, особенно в политике возможна
приливно-отливная модель: инновации сначала могут восприниматься на
определенной территории, а потом быть отторгнуты (об этом свидетельствуют
ре­зультаты голосований в динамике).
Есть и другие тонкости. В одних случаях инновационный центр может
действительно выполнять функцию продуцирования инно­ваций, являться местом их
рождения. Но он может служить и пере­датчиком заимствований, которые для
данной страны являются ин­новациями (роль Петербурга, через который в Россию
распростра­нялось европейское влияние). В качестве инновационного центра
может выступать территория, которая отличается наибольшей вос­приимчивостью к
инновациям, но не обязательно их производит или транслирует. Не всегда в
исследованиях четко определяются цент­ры, в которых начался процесс. Нередко
просто выделяется район, в котором инновационный процесс развит выше среднего
уровня.
Инновационный процесс обычно изучается в динамике (хотя возможны и моментальные
срезы распространения инновацион­ного процесса с выделением ситуативных центров
и периферий). Определяются очаги возникновения инновации, затем
исследует­ся собственно процесс диффузии, распространения инновации по
территории, выделения новых ("вторичных") центров. В какой-то момент может
наступить конденсация, когда процесс достигает точки насыщения, т. е.
инновация становится общепризнанным яв­лением. Диффузию инноваций иногда
сравнивают с распростра­нением плесени на апельсине: старые очаги разрастаются,
один за другим возникают новые, и, наконец, плесень захватывает всю
поверхность.
Известны два основных типа диффузии инноваций. Первый -диффузия через
распространение (expansion). В этом случае число носителей инновации и
площадь инновационной территории посте­пенно растут. Интересные и яркие примеры
диффузии инноваций можно получить из электоральной географии. Голосование
опреде­ленного типа может считаться индикатором диффузии инноваций. Территория
преимущественного голосования этого типа может по­степенно увеличиваться, что
является примером диффузии через распространение (Журавлев, 1992, 1993).
Второй тип носит название диффузии через перемещение (relосаtion). В
этом случае носители инновации перемещаются из одного места в другое и создают
новые центры инновационной активности. В качестве примера можно привести
процесс европеи­зации колоний: группы белых переселялись куда-нибудь в Африку,
занимались там миссионерской и прочей культурно-просветительс­кой
деятельностью. Аналогичным образом английские пуритане -носители протестантской
трудовой этики эмигрировали в Америку, заложив основы американской культуры и
государственности. Свою роль может сыграть и переселение в новое место яркого
политичес­кого лидера, который пытается обратить население в свою веру (как Че
Гевара отправился с Кубы делать революцию в Боливию).
При изучении диффузии инноваций может быть определена скорость
распространения инноваций, которая зависит от вязкос­ти среды, ее
восприимчивости к инновациям. Существуют барь­еры диффузии, которые не
пропускают инновации. Эти барьеры могут иметь этнокультурную природу (один
этнос может оказаться восприимчивым к инновациям, а другой более
консервативным) или совпадать с политическими границами, которые часто
стано­вятся препятствиями для распространения инноваций (как напри­мер,
советская граница выполняла функцию барьера на пути за­падной культуры).
Существует несколько методов картирования диффузии инно­ваций, которые
помогают понять характер этого процесса. Возмож­но отображение границ
инновационных территорий или же границ районов, характеризующихся различной
динамикой инновационно­го процесса (районы роста или спада инновационной
активности). Используется метод изохрон - линий, соединяющих точки, в кото­рые
инновация проникла в одно и то же время. Распространение инноваций может быть
показано путем обозначения центров зарож­дения и векторов распространения
инновационного процесса.
Помимо моделей "центр-периферия" и диффузии инноваций в исследованиях
пространственных политических структур исполь­зуется модель территориальных
градиентов. Эта модель примени­ма, если происходит постепенное возрастание
или убывание опре­деленного показателя (явления) при движении в одну сторону.
Она показывает количественные или качественные изменения вдоль
оп­ределенной оси, например, "север-юг" или "запад-восток" (хотя
те­оретически эта ось может проходить в любом направлении). Речь идет об
исследовании градиента - постепенного изменения ситуа­ции от места к месту.
В Европе наибольший интерес политико-географов всегда при­влекал градиент
"запад-восток". Множество трудов посвящено ис­следованию различий между
западными и восточными районами Европы, т. е. западно-восточному европейскому
градиенту, прояв­ляющемуся, в частности, в политической культуре. В некоторых
работах Западная Европа ассоциируется с либеральной демокра­тией, а Восточная
Европа - с авторитаризмом (Б. Мур). Другие авторы проводили разграничительные
линии между Западом и Востоком. Например, П. Андерсон, исследовавший подъем
абсо­лютизма, говорил о линии Эльба-Альпы, восточнее которой в XVIII-XIX вв.
формировались абсолютистские режимы. В XX в. линия раздела Европы на Запад и
Восток стала очевидной - "же­лезный занавес". При изучении политико-
культурных различий между западными и восточными европейскими землями
прини­мают во внимание социально-экономические градиенты - умень­шение
плотности населения, экономической освоенности терри­тории с запада на восток
и др.
В Европе выделяют фрагментированный срединный пояс, про­ходящий с севера на
юг по территории Германии, Швейцарии, Авст­рии и Италии. Когда-то этот пояс
занимала Священная Римская им­перия, долгое время он был политически
раздробленным, распада­ясь на множество феодальных государств. Этот пояс
отделял при­морские западноевропейские государства от внутриконтинентальных
восточных земель, заселенных в основном славянами. С. Роккан в исследовании
политико-исторической структуры Европы вы­делял четыре меридиональные полосы
-Атлантическую периферию, Западные прибрежные равнины, Центральные равнины и
Альпы (аналог срединного пояса), Континентальную периферию.
Другие исследователи уделяли внимание градиенту "север-юг". В той же Европе
они указывали на экономические различия между северными и южными территориями
(в т. ч. в экономической куль­туре, где север с его протестантской этикой и
более эффективным производством противопоставлялся патриархальному
католическо­му югу). Об этом говорили такие исследователи, как И. Валлерстайн
и Макнейл. С. Роккан указывал на сохраняющуюся роль реликто­вой границы
Римской империи, приблизительно разделяющей ро­манскую и германскую части
Европы. В этой связи он выделял три параллельных зоны политико-географической
Европы - Средиземноморье, имперские земли к северу от Альп и земли, не
входившие в состав Римской империи.
     §3. Политическое ландшафтоведение
     В последнее время в политическом анализе часто используется понятие
"политический ландшафт". Одно из направлений ис­следований политического
пространства предполагает выявление его структуры (морфологии). Подходы к
морфологии политического про­странства разрабатываются особой политической
дисциплиной -политическим ландшафтоведением.
В зарубежной литературе речь, как правило, идет только о внеш­ней стороне
политического ландшафта, о его видимом облике и при­чинах его формирования. В
таком понимании политический ланд­шафт по преимуществу визуален. Он
представляет собой модифи­кацию природного ландшафта человеком, причем
способ и формы этой модификации характеризуют творцов данного ландшафта. По
традиции, именно внешние, видимые изменения в природном ланд­шафте, автором
которых является человек, находятся в центре внимания исследователей
политического ландшафта.
Т. Джордан и Л. Раунтри рассматривают три категории визуальных политических
явлений (Jordan, Rowntree, 1986). Первая из них - вли­яние на ландшафт
правовой системы. Наиболее характерный случай связан с системой землевладения
и землепользования, которая всегда легко определима на местности, в
особенности с воздуха (сохранение частной собственности в сельском хозяйстве
Польши в социалисти­ческий период истории этой страны привело к тому, что
сельский ландшафт Польши в отличие от других восточноевропейских стран
выглядел как бесконечная чересполосица). В городах нередко вводят­ся
ограничения на высоту зданий, что приводит к существенным от­личиям в
городских ландшафтах (два полярных примера - Нью-Йорк и Афины). Все видимые
последствия правовых норм являются неотъемлемым элементом политического
ландшафта, точнее говоря, они делают природный ландшафт политическим.
Второе проявление политики, запечатленное в ландшафте, это физические
свойства государственных границ. Классическим при­мером маркировки границы,
которая имеет глубокий культурно-политический смысл, является Великая
Китайская стена. Границы могут представать не только в виде крепостной стены
(в на­шем столетии - Берлинская стена, укрепленная демаркационная линия между
Северной Кореей и Южной Кореей), но и как засеч­ная черта (известные из
российской истории Большая Засечная черта, Белгородская черта и др.) или в
современных государствах в виде контрольно-следовой полосы и линий из колючей
прово­локи. Атрибутом политического ландшафта "закрытых обществ" является
укрепленная фронтальная граница, на местности выра­жающая лозунг "граница на
замке". Физические свойства государ­ственных границ зачастую отражают
"оборонное сознание". В то же время современные проницаемые границы бывают
вообще не маркированы. Во всех этих случаях государственная граница как
визуальный элемент политического ландшафта несет на себе от­печаток
государственной идеологии.
Политический ландшафт в его видимой части отражает полити­ку центрального или
регионального правительства. В политическом ландшафте могут быть запечатлены
характерные черты того или иного исторического периода, тем более, что
власти, как правило, стремятся произвести "исторические" изменения в
ландшафте. Ги­перцентрализация политической жизни часто выражается в рисунке
транспортной сети (радиальная система транспортных магистралей с центром в
Москве). Политические режимы используют те или иные объекты природы (горы,
реки, моря, озера), культуры (храмы, двор­цы, крепости), экономики (заводы,
плотины) как символы своего могущества и элементы национальной идеологии.
Очень часто они создают собственные архитектурные стили (французский стиль
ам­пир). Милитаризация образа жизни и политического сознания так­же
выражается в ландшафте (как например, повсеместные бетон­ные укрепления в
Албании времен Энвера Ходжи).
Большинство политических режимов пытается насытить ланд­шафт признаками своего
присутствия и идеологическими симво­лами (флаги, плакаты, монументы и др.). От
гитлеровской Герма­нии осталась сеть автобанов, а "черные полковники", придя к
вла­сти в Греции, стали широко использовать свой символ - птицу Феникс.
Наиболее идеологизированными в истории XX в. были политические ландшафты
социалистических стран (памятники вождям, мавзолеи, многочисленные лозунги на
зданиях и др.). Идеологизация политического ландшафта с одной стороны
является отражением политической культуры, а с другой призвана воз­действовать
на массовое сознание. Радикальный разрыв с про­шлым в странах Балтии,
Закавказья, на Западной Украине сим­волизировался разрушением памятников В. И.
Ленину. Смена го­сударственной идеологии в постсоветском Узбекистане выразилась
в замене на одной из ташкентских площадей памятника К. Марк­су на памятник
эмиру Тамерлану. В то же время визуальный по­литический ландшафт Приднестровья
отличается сохранением советской символики, традиционных для коммунистической
эпо­хи памятников, что делает его типологически отличным от поли­тического
ландшафта постсоветской Молдовы.
Таковы визуальные особенности политического ландшафта, но они не исчерпывают
содержание этого понятия. В основе понятия "политический ландшафт" лежит
представление о том, что каждая политическая культура вносит свои изменения в
природный ланд­шафт и тем самым проявляет себя в качестве ландшафтообразующего
фактора. Политический ландшафт представляет собой про­странственно
организованную систему, включающую в себя фено­мены политической жизни и
природные условия и обладающую тер­риториальностью. Основное значение этого
понятия заключается в том, что оно помогает связать политический процесс с
окружающей средой, в которой он протекает. Для того, чтобы сделать эту связь
более эффективной, представлений о визуальном политическом лан­дшафте
недостаточно (Туровский, 1995).
     Политический ландшафт в действительности имеет две фор­мы проявления -
идеальную и визуальную. В своей идеальной форме политический ландшафт - это
умопостигаемое явление историчес­кого бытия, включающее в себя политические
события прошлого, политическую активность в данной местности и ее особенности и
пр. В своей визуальной форме политический ландшафт предстает наблюдателю как
сочетание природы и последствий политического процесса для окружающей среды.
Рассматривать политический ландшафт только как визуальное явление не всегда
целесообразно, потому что необходимо объясне­ние причин появления в ландшафте
тех или иных визуальных объек­тов. Для этого объяснения исследователь,
исходящий из концепции визуального политического ландшафта, должен обратиться
к анали­зу особенностей местной политической культуры, местного политического
процесса в прошлом и настоящем. Со своей стороны ис­следователь политической
культуры неизбежно фиксирует ее вне­шние проявления, ее воздействие на
окружающую среду, ее привяз­ку к определенной территории с определенными
границами. С по­мощью понятия "политический ландшафт" оба направления
иссле­дований объединяются.
Для политической географии любой ландшафт является полити­ческим. Причина
состоит в его связи с политической активностью человека, в его значимости для
политической культуры. Носителем этой значимости является идеальный, не
выраженный непосред­ственным образом в "материальном" ландшафте слой
политическо­го ландшафта. Ведь человек не только преобразует внешний облик
природы и меняет ее свойства. Он наполняет ландшафт политичес­ким смыслом.
Таким образом, политический ландшафт далеко не исчерпывается измененным
политической деятельностью природ­ным ландшафтом. В отношении последнего речь
может идти о поли­тизированном природном ландшафте (наделение
политическим смыслом природных объектов и насыщение природного ландшафта
политическими символами).
Итак, методологическая значимость понятия "политический лан­дшафт"
заключается в следующем. Во-первых, каждый политичес­кий ландшафт занимает
конкретную территорию. Тем самым он свя­зывается с местной политической
культурой, которая выступает в качестве компонента местного политического
ландшафта. Во-вто­рых, политический ландшафт связан с природой, природными
ус­ловиями. В-третьих, политический ландшафт связан с политичес­ким
процессом. Тем самым политический ландшафт как категория политического
анализа представляет комплексную территориально-природно-политическую
систему, в рамках которой связаны терри­тория, природа и политический
процесс.
Политический ландшафт - это синтез множества элементов, слож­ная система,
обладающая временной динамикой, гармония (или дис­гармония) природы и
политики, истории и географии. Его можно представить как систему, включающую
три композиционных слоя -природный, идеальный и воплощенный. В него также
включается топонимика.
     Природный слой политического ландшафта видится как со­вокупность
природных явлений и условий, которые значимы для политической сферы. Природа
оказывает непосредственное вли­яние на традиционные представления о мире.
Природные усло­вия ставят пределы возможностям политического развития,
при­менения политических технологий, использования элементов иных политических
систем и корректируют ассимиляцию заим­ствованных элементов. Сложные природные
условия не раз в истории востребовали централизованное государство. Вспом­ним и
дискуссию о том, насколько в России с ее суровым кли­матом применима рыночная
модель экономики. Под влиянием природы формируются национальная политическая
культура, ценностные ориентации.
Природа является ареной для человеческой деятельности, а ее внешний облик
вместе с природными условиями становятся од­ной из первооснов визуальной
формы политического ландшафта. Для национальной культуры природа выступает в
качестве "поэтического пространства", апелляция к которому особенно
ха­рактерна для национализма. Представление о Родине - это фор­ма политизации
природных ландшафтов. Природный ландшафт в ходе политического процесса
насыщается политическими смыс­лами, он ассоциируется с великими сражениями и
другими зна­чимыми историческими событиями, национальными символами
(например, Куликово Поле, гора Арарат для армян, гора Мангендэ для северных
корейцев). Специальные исследования природ­ного слоя политического ландшафта
особенно характерны для географического детерминизма.
Человек со своей стороны вносит в формирование политичес­кого ландшафта свой
существенный вклад. Говоря о воплощенном слое политического ландшафта,
мы имеем в виду политическую деятельность, направленную на изменение внешнего
облика лан­дшафта или непреднамеренно вызывающую эти изменения. Сюда относится,
прежде всего, строительство - "стройки века" и иные имеющие политическое
значение проекты, изменяющие окружа­ющую среду. Нередко такое строительство
носит "рекламный" характер, оно призвано продемонстрировать возможности
чело­века при том или ином государственном строе (плотины и проект "поворота
рек" в Советском Союзе). В любом случае политичес­кая культура выступает как
основной фактор ландшафтообразования, а практически повсеместный характер
человеческой активности заставляет сделать вывод о том, что любой ландшафт
несет в себе признаки ландшафта политического.
Третий композиционный слой политического ландшафта следу­ет именовать 
идеальным слоем. Несмотря на то, что этот слой "не­видим", без обращения к
нему любое исследование политического ландшафта будет лишь поверхностным
описанием внешних явле­ний и следствий той самой деятельности, которая
совершается в идеальном слое политического ландшафта. Речь идет об
идеоло­гическом наполнении политического ландшафта, его информацион­ном
содержании, "памяти ландшафта".
Идеальный слой создается, во-первых, политическими процес­сами прошлого и
настоящего на данной территории. Эти процессы далеко не всегда отражаются в
визуальном ландшафте, но в ланд­шафте идеальном они предстают как элементы
местной политичес­кой культуры. Архетипы сознания и поведенческие императивы
яв­ляются неотъемлемой частью политического ландшафта, который должен
рассматриваться только как комплексное явление.
Во-вторых, идеальный слой формируется благодаря индиви­дуальной деятельности
личностей - государственных деятелей, пассионариев. Политический
ландшафт получает, таким образом, связь с пассионариями и результатами их
деятельности, причем эта связь носит двоякий характер. С одной стороны,
политический лан­дшафт "производит" пассионариев, "воспитывает" их, наделяет
впе­чатлениями, формирует их сознание, взгляды и представления, сим­патии и
антипатии. Со своей стороны, пассионарии создают, изме­няют, обогащают
политический ландшафт своими политическими произведениями, идеями, действиями.
Особую роль в политическом ландшафте играет топонимика. Географические
названия становятся важными элементами ланд­шафта, их изменения
свидетельствуют о сдвигах в общественном сознании. Название места часто
используется как политико-куль­турный символ, особенно, если речь идет о
названиях населенных пунктов, улиц и площадей. Политико-идеологическим смыслом
на­деляются даже названия природных объектов. Достаточно вспом­нить пик
Коммунизма на Памире, в 1998 г. переименованный таджикскими властями в пик
Исмаила Самани, основателя средевекового государства Саманидов, которое
считается первым таджикским государством.
Изменения в топонимике прямо зависят от политических пере­мен. В советской
истории эти изменения всегда свидетельствовали об очередной "смене вех".
Можно вспомнить волну переименова­ний населенных пунктов после Октябрьской
революции. Мало кто помнит, что подмосковный город Талдом некоторое время
носил название Ленинск, а знаменитая Гатчина была Троцком. В сталинс­кие
времена волна переименований захлестнула всю страну. На кар­те появились
имена И. Сталина, С. Кирова (Вятка), М. Калинина (Тверь), В. Молотова
(Пермь), К. Ворошилова (Ставрополь), В. Чкалова (Оренбург) и др., не говоря
уже о многочисленных топо­нимах в честь В. Ленина. Зато при Н. Хрущеве
"сталинские" назва­ния улиц и городов были заменены на новые или, напротив,
пре­жние исторические. В 1980-е годы появилась своеобразная тради­ция
переименовывать город после смерти очередного генерального секретаря ЦК КПСС.
Поэтому Набережные Челны были переиме­нованы в Брежнев, Рыбинск в Андропов, а
Шарыпово в Красноярс­ком крае в Черненко. После смерти министра обороны СССР
столи­ца Удмуртии Ижевск стала Устиновым.
Напротив, после распада СССР начался возврат исторических названий. В
некоторых городах, например, во Львове все улицы, напоминавшие о советской
эпохе, были переименованы. Вернули себе исторические названия многие города
(Санкт-Петербург, Ека­теринбург, Тверь, Самара) и улицы (особенно в Москве).
Однако символы прежней эпохи в виде топонимики (особенно популярны­ми и
долговечными оказались топонимы в честь В. Ленина, С. Ки­рова и М. Калинина)
и памятников в большинстве своем сохраня­ются и в постсоветском политическом
ландшафте России.
     §4. География власти и элитогенеза
     География власти изучает представленность регионов в структурах центральной
власти, на высших государственных постах. Речь, таким образом, идет о доступе
территорий к центральной власти, их роли в формировании политической элиты.
Распределение власти между территоральными группами суще­ствует в любом
государстве. В традиционных обществах порядок этого распределения (его можно
назвать региональным порядком по аналогии с геополитическими порядками)
имеет принципиальное значение. Для государств Азии и Африки очень характерен
межре­гиональный раздел власти: представители регионов занимают опре­деленные
должности, а один из региональных кланов является пра­вящим. Здесь складываются 
центры власти в географическом смыс­ле этого слова - территориальные группы,
ведущие борьбу за власть и достигающие компромисса по поводу должностей. Подбор
кадров по принципам землячества и кумовства обычно преобладает, поэто­му
региональные группировки настороженно следят за кадровой политикой и добиваются
большего представительства в органах вла­сти. Борьба за власть в этих странах
может описываться в терминах баланса сил между регионами. Нарушение
регионального порядка часто приводит к вооруженным конфликтам.
Классическим примером конфликта по поводу географии власти может считаться
таджикский. В этой республике в советское время сложился региональный
порядок, в соответствии с которым верхов­ная власть принадлежала выходцам из
северной Ленинабадской об­ласти. В конце перестройки в республике были
введены должности президента и вице-президента. На втором по значимости месте
в новой системе власти оказался представитель южной Кулябской области. В
результате сформировалась правящая коалиция ленинабадского и кулябского
кланов. Ей противостояли представители Гармского региона и Памира, которые
оказались в оппозиции и приня­ли лозунги исламизации и демократизации.
Ленинабадцы и кулябцы остались на консервативных советских позициях. Но
идеологи­ческое размежевание было вторичным, поскольку речь шла о борь­бе за
власть между региональными группировками. Началась граж­данская война. В
Таджикистане несколько раз менялась региональ­ная конфигурация власти (был
период, когда у власти оказались пред­ставители Памира и Гарма, затем Памира
и Ленинабада). Наконец, фактическую победу в войне одержал кулябский клан,
который в целях обретения устойчивости допустил на вторые роли в госу­дарстве
ленинабадцев. Таким путем был восстановлен баланс сил, но в дальнейшем он
претерпевал новые изменения.
Государственная власть делится в соответствии с логикой ре­гионального
порядка в большинстве постсоветских государств Закавказья и Центральной Азии.
Можно заметить, что в Узбекис­тане лидерство принадлежит самаркандцам,
которых представля­ет президент И. Каримов. В то же время оппозиционные
настроения особенно характерны для элиты Ферганской долины - второ­го мощного
центра власти в республике со своими исторически­ми традициями (на периферии
находится Хорезм). Своя геогра­фия власти характерна для Казахстана: казахи
исторически делятся на представителей Старшего, Среднего и Младшего жузов,
при­чем власть традиционно принадлежит Старшему жузу (главный центр -
Семиречье), к которому относятся и многолетний советс­кий руководитель
республики Д. Кунаев, и президент постсовет­ского Казахстана Н. Назарбаев. В
Азербайджане у власти долгие годы находится выходец из Нахичевани Г. Алиев,
руководивший республикой и в советские годы (интересно, что в постсоветский
период президентом Азербайджана некоторое время был другой нахичеванец А.
Эльчибей).
Региональные порядки характерны и для полиэтнических госу­дарственных
образований. Можно вспомнить современную историю Афганистана, в котором в
качестве главных центров власти высту­пали пуштуны, таджики и узбеки. При
президенте Б. Раббани - эт­ническом таджике в северных районах страны
возникло полуавто­номное государственное образование узбекского генерала Р.
Дустума, от Б. Раббани дистанцировалась группировка пуштунов во главе с Г.
Хекматиаром. Пуштуны составили ядро движения талибов, ко­торое впоследствии
захватило власть на основной части территории страны. В Афганистане, как и в
других полиэтнических государствах, национальное происхождение лидера имеет
огромное значение.
В нашей стране в качестве примера можно привести систему вла­сти в Дагестане.
В советское время партийным руководителем рес­публики был аварец -
представитель самого крупного дагестанско­го этноса, Верховный Совет
возглавлял даргинец (второй по чис­ленности этнос), Совет министров - кумык
(третий этнос). В насто­ящее время главой республики является даргинец,
премьер-мини­стром остается представитель кумыков, а законодательную власть
возглавляет аварец. Даргинец избран мэром столицы республики Махачкалы.
Существует и распределение сфер влияния в экономи­ке: аварцы контролируют
нефть, лакцы - рыбное хозяйство и др. Заметим, что из крупнейших народов
Дагестана на периферии влас­тных отношений оказываются лезгины.
Возможны различные сценарии раздела власти между террито­риальными и этническими
группами. Распространена моноцентрическая конфигурация власти, когда
одна из групп стремится к моно­полии на власть и во многом ее добивается. На
вторые-третьи роли привлекаются лояльные представители других групп. Часто это
дань традиции. Например, в Казахстане признано легитимным полити­ческое
лидерство Старшего жуза, в Таджикистане до недавнего вре­мени признавалось
особое право на власть ленинабадцев. Нередко в стране устанавливается власть
активного меньшинства, которое теми или иными способами удерживается у власти.
Так, из перифе­рийных регионов своих государств вышли лидеры Азербайджана (Г.
Алиев), Грузии (3. Гамсахурдиа, Э. Шеварднадзе). Однако часто используется 
принцип коалиции, когда власть делится между несколькими группами в
соответствии с определенным порядком.
В некоторых странах предпринимались попытки институционализации раздела
власти между основными общинами. Например, в Ливане президентом становится
выходец из христианской общи­ны, премьер-министром - мусульманин-суннит, а
спикером парла­мента - мусульманин-шиит. Рост численности мусульманского
на­селения, в т. ч. шиитского поставил на повестку дня вопрос об "ущем­лении"
прав мусульманских общин, что привело к эскалации конф­ликта. Аналогичная
попытка имела место в Боснии и Герцеговине до начала военных действий:
председателем президиума - коллек­тивного органа управления Боснии и
Герцеговины стал мусульма­нин, спикером парламента - серб, премьер-министром
- хорват.
Наряду с географией власти возможно выделение родственного научного направления
- географии элитогенеза, предметом кото­рой является происхождение
политической элиты страны, в то вре­мя как география власти больше
сосредоточена на проблемах регио­нальных порядков. Анализируются, в первую
очередь места рожде­ния, определяются границы ареалов происхождения
политической элиты, называемые районами элитогенеза.
     География происхождения лидеров значима в любом государстве, а не только
в традиционных обществах Азии и Африки. Взгляды лидера на мир, на политику во
многом зависят от среды, в которой он формируется как личность. Каждый
лидер представляет опре­деленную региональную политическую культуру с ее
традициями и приоритетами. Его приход к власти может привести к изменению
геополитического кода страны, ее внешнеполитических приорите­тов, отношений с
соседями. Смена власти отразится и на внутренней политике, изменит стиль
руководства, отношения с национальны­ми меньшинствами и др.
Кроме того, практически каждый политический лидер занимает­ся региональным
лоббированием, т. е. оказывает помощь своему ре­гиону. Это может быть
выделение средств региону, запуск перспек­тивных экономических программ,
выгодных для этой территории, продвижение на ключевые посты земляков и др. В
США считается общепринятым для всякого конгрессмена или сенатора посвящать свою
политическую деятельность развитию собственного избира­тельного округа в
надежде на то, что благодарные избиратели избе­рут его в парламент на очередных
выборах (политика "бочки соло­нины" - pork barrel).
Поэтому и в западных демократиях, не говоря уже о традицион­ных обществах,
география элитогенеза может быть интересным и важным направлением.
Действительно, есть определенный смысл в том, что американский президент Б.
Клинтон был губернатором штата Арканзас, Р. Рейган - выходцем из Калифорнии,
а Дж. Кар­тер - из Джорджии. В Испании основной базой социалистической
партии, которая долгое время правила страной, была южная истори­ческая
область Андалусия - родина бывшего премьер-министра Ф. Гонсалеса - выходца из
Севильи (можно вспомнить, что каудильо Франко родился в Галисии, на северо-
западе Испании). Опреде­ленные региональные культуры представляли такие
известные ли­деры, как Наполеон (Корсика), Ш. де Голль (Лилль во Фландрии у
бельгийской границы), Мао Цзэ Дун (южная провинция Хунань) и др. Места
рождения крупных политических лидеров получают извест­ность, развиваются не
без помощи знаменитых земляков (как Тик-рит в Ираке), а после смерти лидеров
становятся своеобразными достопримечательностями и даже местами поклонения
(мемориаль­ный комплекс в Ульяновске, где родился В. Ленин).
Определена даже закономерность: кардинальное обновление по­литики страны
часто проводят сильные лидеры - выходцы из окра­инных районов государства,
ранее не игравших значимой роли в политическом процессе. Так, Жанна д'Арк
была родом из германоязычной Лотарингии, а Наполеон родился на Корсике.
Многие дик­таторы XX в. тоже происходили с периферии: А. Гитлер родился в
Верхней Австрии, И. Сталин в Грузии, лидер хорватов-усташей А. Павелич в
Герцеговине и т. д.
Можно привести много примеров того, как происхождение лиде­ра влияет на
политику страны. Известны глубокие политико-куль­турные различия между
районами Украины. Греко-католическая Галичина, никогда не входившая в состав
России до сталинских вре­мен, стала центром украинского национализма,
основной базой Руха и национально-радикальных движений. Партии и движения
пророссийской ориентации чаще создавались в Крыму и в русскоязычных восточных
районах Украины. Победа уроженца Ровенской области (Волынь) Л. Кравчука на
президентских выборах привела к торже­ству "самостийности" (хотя
последовательные националисты на выборах его не поддерживали). На следующих
выборах победу одер­жал уроженец Черниговской области Л. Кучма, долгое время
рабо­тавший в русскоязычном Днепропетровске. На выборах он опирал­ся на
дружную поддержку Восточной Украины.
Заметим также, что президент Белоруссии А. Лукашенко про­исходит из восточной
Могилевской области, в которой традици­онно развиты пророссийские ориентации.
А. Лукашенко пришел на смену С. Шушкевичу (уроженец Минска) и В. Кебичу
(выхо­дец из западных районов Минской области). Характерно, что по­зиции
белорусских националистов сильнее в западной Гродненс­кой области, где велико
польское население и сильны позиции католической церкви.
Говорят также о политико-психологических различиях между лидерами - выходцами
из разных районов. Например, в сербской политике иногда выделяют два типа
лидеров - динарский и мо­равский. Лидеры первого типа происходят из южных
горных рай­онов Сербии, они считаются более жесткими политиками, для них
свойственны националистические настроения (тем более, что в горах
сформировалась сербская государственность). Моравский тип сложился в
придунайских равнинных районах, где располо­жен Белград. Политики этого типа,
как считают, либеральнее "динарцев".
     Анализ мест рождения политических лидеров — не единствен­ный метод географии
элитогенеза. Предметом исследований явля­ются геобиографии 
политиков, т. е. их жизненные пути, положен­ные на географическую карту.
Действительно, важно не только, где родился тот или иной лидер. Необходимо
учитывать, где он вырос, получил образование, в каких точках работал и на каких
постах. Тогда вырисовывается целостное представление о том, какая среда
"вос­питала" политика, с какими региональными культурами он связан.
Своя география элитогенеза была характерна для СССР (рис. 20). Можно,
например, проанализировать происхождение советской партийной элиты (члены и
кандидаты в члены политбюро ЦК КПСС) за все время существования Советского
Союза. Бросается в глаза отсутствие выходцев с Дальнего Востока. Интересной
тенденцией было постепенное снижение доли москвичей, которая немного вы­росла
лишь при М. Горбачеве. Зато все время до брежневского прав­ления включительно
происходил рост представительства Централь­но-Черноземного района. Росло и
представительство Восточной Украины. В период, когда у власти находился Н.
Хрущев, этот район стал одним из ведущих в элитогенезе (21% представителей
высшей партийной элиты). В то же время доля выходцев из Центрального района
снижалась до периода правления Л. Брежнева и лишь потом начала расти. Обобщая
сказанное, можно говорить о резком уси­лении южан (как русских, так и
украинцев) при Н. Хрущеве и Л. Брежневе.
После войны постоянно росла доля выходцев из республик За­кавказья и Средней
Азии (когда в политбюро стали включать гру­зин, азербайджанцев, казахов и
узбеков). При этом в периферийном положении оставались такие республики, как
Армения, Киргизия, Таджикистан и Туркмения. В годы перестройки впервые
произош­ло усиление активности выходцев из восточных районов страны -уральцев
и сибиряков (можно назвать хотя бы Б. Ельцина и его политического антипода Е.
Лигачева).
Другой подход в географии элитогенеза предполагает картиро­вание мест
рождения политических лидеров и выделение ядер эли­тогенеза. Для советской
партийной элиты крупнейшими такими ядрами были Среднерусское, Восточно-
Украинское, Нижневолж­ское, Средневолжское, Смоленско-Тверское, при Л.
Брежневе по­явилось еще и Восточно-Белорусское ядро. Выделяются и отдель­ные
центры. Так, Москва и Санкт-Петербург дали за все время существования
советского государства по девять уроженцев в выс­шую партийную элиту страны.
По три политических лидера "вырастили" Самара, Воронеж и Тверь. Из регионов
особенно отличились Тверская и Нижегородская области (по 10 лидеров),
     
Рис. 20. Территориальное происхождение советской элиты (число членов и
кандидатов в
чле­ны политбюро ЦК КПСС - уроженцев данного региона за весь период советской
истории)
Московская, Смоленская и Днепропетровская области (по шесть). Исследовать
можно и представительство различных поселенчес­ких структур. Так, происходил
постоянный рост доли уроженцев сел и малых городов, т. е. среды, обычно
ассоциируемой с кон­серватизмом (от 50% при В. Ленине до почти 80% при Н.
Хруще­ве). Зато при М. Горбачеве этот показатель снизился до 60%, во власти
вновь появились выходцы из крупных городов.
Исследование географии элитогенеза в России позволяет вы­делить некоторые
элементы регионального порядка. Например, сразу два генеральных секретаря ЦК
КПСС 1980-х годах Ю. Ан­дропов и М. Горбачев были уроженцами Ставропольского
края, причем последний считался протеже первого. В постсоветское время
заговорили о "свердловском клане", сформированном уроженцем Свердловской
области, бывшим первым секретарем Свердловского обкома КПСС Б. Ельциным, в
который включа­ли других свердловчан, задававших тон в первые годы
ельцин­ского правления - В. Илюшина, Ю. Петрова, Г. Бурбулиса и др.