Каталог :: Литература

Сочинение: Самый таинственный герой романа Л.Н. Толстого Война и Мир

Самый таинственный герой романа Л.Н. Толстого Война и Мир
                                                                 В каждом из нас
                                                         есть что-то от Гитлера,
                                                       а что-то от Матери Терезы
В каждом из нас живёт хорошее и плохое. У кого-то хорошего больше, у кого-то
больше плохого. Отчего это зависит? Может быть, от воспитания, может, от
судьбы, а может от самого человека. Во всех  этих вопросах трудно
разобраться, сложно понять человека, его поведение, жизненные устои и судьбу,
поэтому мне было совсем нелегко разобраться в самом, на мой взгляд,
таинственном герое романа Л.Н. Толстого “Война и Мир”. Впервые мы видим его
пьяного, в белой рубашке, на рассвете, в шумной компании Анатоля Курагина:
«Долохов был человек среднего роста, курчавый и со светлыми голу­быми
глазами... Он не носил усов, как и все пехотные офи­церы, и рот его, самая
поразительная черта его лица, был весь виден... В середине верхняя губа
энергически опускалась на крепкую нижнюю острым клином, и в углах
образовыва­лось постоянно что-то вроде двух улыбок... и все вместе, а
особенно в соединении с твердым, наглым, умным взгля­дом, составляло
впечатление такое, что нельзя было не заме­тить этого лица». Эти светлые
голубые глаза, этот твердый, наглый и умный взгляд мы увидим много раз: на
смотре в Браунау, и в бою под Шенграбеном; во время дуэли с Пьером, и у
зеленого карточ­ного стола, за которым Ростов проиграет Долохову сорок три
тысячи, и у ворот дома на Старой Конюшенной, когда сорвется попытка Анатоля
увезти Наташу, и позже, в войну 1812 года, когда отряд Денисова и Долохова
спасет из французского пле­на Пьера, но в бою за пленных погибнет мальчик,
Петя Ро­стов, — тогда жестокий рот Долохова скривится, и он отдаст
приказание: всех захваченных французов расстрелять. С одной стороны Долохов
храбр и отважен, а с другой бесчеловечен и жесток.
Какой же он на самом деле? Он «был небогатый человек, без всяких связей. И
несмотря на то, что Анатоль проживал десятки тысяч, Долохов жил с ним и успел
себя поставить так, что и Анатоль и все знавшие их уважали Долохова больше,
чем Анатоля».
Ему не на что и не на кого рассчитывать — только на себя. Развлекались
втроем: Долохов, Анатоль и Пьер—«достали где-то медведя, посадили с собой в
карету и повезли к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они поймали
квартального и привязали его спина со спиной к медведю и пустили медведя в
Мойку; медведь плавает, а квартальный на нем...» Чем же все это кончилось?
Долохов был офицером — и потому его разжаловали в сол­даты. Пьер нигде не
служил, его нельзя было разжаловать, но наказанье его постигло легкое, —
видимо, из уважения к уми­рающему отцу. Анатоль был офицером — его не
разжаловали. Долохов запомнил это и Анатолю, и Пьеру.
Еще один урок он получил на войне. Встретив Жеркова, принадлежавшего раньше к
его «буйному обществу», он убе­дился, что Жерков «не счел нужным узнать его»
в солдатской шинели. Этого Долохов тоже не забыл — и когда Жерков, после
разговора Кутузова с разжалованным, радостно приветствовал Долохова, тот
отвечал подчеркнуто холодно.
Перед нами вырисовывается характер жестокий, эгоистичный и мстительный, но в
то же время перед нами предстает одинокий человек. Первые же слова, которые
мы услышали от Долохова, были жестоки. Пьяный Пьер пытался повторить его
«подвиг»: выпить бутылку рома,  сидя на открытом окне. Анатоль пытался
удержать Пьера.
«— Пускай, пускай,—сказал Долохов улыбаясь».
Он бессердечен к людям, и его развлекает возможная смерть другого человека
(разве толстый, неповоротливый Пьер способен выпить бутылку рома сидя на
открытом окне?)
Прошел год—очень нелегкий год солдатчины, трудных походов и не менее трудных
смотров. Мы видели, как Долохов отстаивал свое достоинство перед смотром в
Браунау и как настойчиво напоминал генералу о своих заслугах в Шенграбенском
бою. Долохов чудом не погиб на льду австрийских пру­дов, приехал в Москву и
поселился в доме Пьера. Как раньше он не жалел Пьера, так не жалеет и теперь:
живя в его доме, он завел роман с его женой. Не влюбился в нее, не полюбил —
это бы хоть в какой-то степени его оправдывало. Нет, Элен так же безразлична
ему, как другие светские женщины, он просто развлекается и, может быть, мстит
Пьеру за историю с медве­дем, за то, что Пьер богат и знатен. Пьер знает:
«Долохов не остановится перед тем, чтобы опозорить старого приятеля. Для него
была бы особенная прелесть в том, чтоб осрамить мое имя и посмеяться надо
мной, именно потому, что я... помог ему»
Он боится Долохова — могучий Пьер. Приучив себя додумывать все до конца и
быть откровенным с самим собой он честно признается себе: «Ему ничего не
значит убить человека... Он должен думать, что и я боюсь его. И
действительно, я боюсь его...» Но в душе его, преодолевая страх, поднимается
бешенство, и когда Долохов «с серьезным выражением, но с улыбающимся в угла
ртом, с бокалом обратился Пьеру»,— это бешенство вскипает, ищет выхода. Что
же делает Долохов, видя бешенство Пьера? Он просто издевается над несчастным
Пьером. Долохов предлагает унизительный тост: «За здоровье красивых женщин,
Петруша, и их любовников»
Этого мало: он выхватил из рук Пьера листок с текстом кантаты — само по себе
это было бы вполне возможно при их приятельских отношениях, но сейчас «что-то
страшное и безобразное, мутившее его во время обеда, поднялось и овладело»
Пьером. «Не смейте брать! —крикнул он». И Все вокруг испуганы, но Долохов
смотрит «светлыми, веселыми, жестокими глазами...».
«Бледный, с трясущеюся губой, Пьер рванул лист.   Вы... вы... негодяй!.. я
вас вызываю,—проговорил   он и, двинув стул, встал из-за стола».
И вот — дуэль в Сокольниках. Секунданты Несвицкий и Денисов делают, как
полагается, попытку примирения. «Нет, об чем же говорить!—сказал Пьер,—все
равно... Вы мне скажите только, как куда ходить и стрелять куда?»
Долохов знает, что Пьер не умеет стрелять. Но и он тоже отвечает секунданту:
«Никаких извинений, ничего реши­тельно».
Оба секунданта понимают, что происходит убийство. По­этому они медлят минуты
три, когда уже все готово. Кажется, ничто не может спасти Пьера. Понимает ли
это Долохов? Чем виноват перед ним Пьер — за что он готов убить этого
че­ловека?
«Становилось страшно», — пишет Толстой. И вот Денисов выходит к барьеру и
сердито кричит: «Г'...аз! Два! Тг'и!» Уже нельзя остановить то, что
происходит, и Денисову остается |только сердиться.
Пьер, нелепо вытянув вперед правую руку, «видимо боясь, как бы из этого
пистолета не убить самого себя», стреляет первым — и ранит Долохова.
Оба они поступают после выстрела Пьера точно так, как должны поступать именно
эти два человека, с этими
Пьера, Долохов разрушил эту семью. Войдя в дом Николая Ростова, он попытался
отнять у своего друга невесту. Соня отказала ему — Долохов не таков, чтобы не
отмст­ить. Он не вызывает Николая на дуэль, но обыгрывает его в карты —
сознательно, холодно и обдуманно: приглашает свою жертву запиской в
гостиницу, несколько раз спрашивает: «Или боишься со мной играть?»,
предупреждает: «В Москве рас­пущен слух, будто я шулер, поэтому советую вам
быть со мной осторожнее», — и, выиграв огромную сумму, «ясно улыбаясь и глядя
в глаза Николаю», замечает: «Ты знаешь поговорку: «Счастлив в любви,
несчастлив в картах». Кузина твоя влюбле­на в тебя. Я знаю».
Он не позволит безнаказанно оскорбить себя, но разве Ни­колай хотел его
оскорбить? Наоборот—преклонялся перед ним, обожал его — так он наказан за
свое обожание.
Может быть, через несколько месяцев, помогая Анатолю увезти Наташу, Долохов
вспомнит о том, как Соня не ответила на его чувства, предпочла Николая. Может
быть, так он на свой лад отомстит Ростовым
Он страшный человек, Федор Долохов. В двадцать пять лет он хорошо знает
людей, среди которых живет, и понимает: ни честность, ни ум, ни талант не
ценятся этими людьми. Он привык не верить честности, уму и таланту. Он
циничен и мо­жет обмануть любого, даже вчерашнего лучшего друга, потому что
знает: это простят. Не простят слабости. А бесчеловечность вызовет уважение и
страх.
Но... трижды мы уви­дим Долохова не похожим на себя самого. Подъезжая к дому
после дуэли с Пьером, он поразит Ростова — и нас тоже: «Я ни­чего, но я убил
ее, убил... Она не перенесет этого. Она не перенесет...
—    Кто? — спросил Ро­стов.
—    Мать моя. Моя мать, мой ангел, мой обожаемый ангел, мать, — и Долохов
заплакал, сжимая руку Ростова».
Никто не знает другого Долохова, того, каким его знает мать: «Он слишком
благороден и чист душою... для нашего нынешнего, развращенного света... Ну,
скажите, граф, справедливо это, честно это со стороны Безухова?.. Есть ли
чувства, честь у этих людей! Зная, что он един­ственный сын, вызвать на дуэль
и стрелять так прямо!.. Какая низость, какая гадость! Я знаю, вы Федю поняли,
мой милый граф... Его редкие понимают. Это такая высокая, небесная душа...»
Мать помнит: «В Петербурге эти шалости с квартальным, там что-то шутили, ведь
они вместе делали? Что ж, Безухову ничего, а Федя все на своих плечах
перенес!» Она права—так оно и было. Она права, когда говорит: «Таких, как он,
храбре­цов и сынов отечества немного...» Она, как и всякая мать, отлично
видит все хорошее в своем сыне и не видит, не хочет и не может видеть его
холодной жестокости. Может быть, пото­му Долохов и называет мать ангелом, и
преданно любит ее, что она одна хочет видеть в нем «высокую, небесную душу»?
Но где же он настоящий — с матерью или со всеми осталь­ными?
Еще раз в его наглых светлых глазах мелькнет человече­ское — на детском бале
у Иогеля, когда эти глаза будут с неж­ностью следить за танцующей Соней. Он
сам расскажет Нико­лаю Ростову, что мало кого любит, не верит людям,
презирает женщин и дорожит жизнью только потому, что еще надеется «встретить
такое небесное существо, которое бы возродило, очи­стило и возвысило» его.
Но нет ему счастья: Соня любит другого.
Решив отомстить Николаю, Долохов задумал выиграть у него сорок три тысячи.
«Число это было им выбрано потому, что сорок три составляло сумму сложенных
его годов с годами Сони».
Нам трудно себе представить, что этот жестокий, холод­ный человек способен на
такую чувствительность — складывать свои годы и Сонины. Но он способен. И как
ни неприятен нам
Долохов в сцене своего выигрыша, мы все-таки с недоумением жалеем его.
И в третий раз Долохов удивит нас перед Бородинской битвой, когда, встретясь
с Пьером, он неожиданно для нас с серьезным достоинством попросит у него
прощенья.
Только трижды мы увидим Долохова не похожим на себя самого.
Но этого довольно, чтобы понять: этот одинокий, злой человек мог бы быть
другим. У него есть идеал: прекрасные, преданные женщины—такие, как мать,
Соня; сильные, бестре­петные мужчины, забывающие перед лицом общей опасности
свою мелкую вражду — как сам он перед Бородинской битвой. Он хочет, чтобы
жизнь была прекрасна, но она не соответствует его идеалу, она жестока и
несправедлива.
И потому Долохов тоже жесток и несправедлив. Можем ли мы оправдать его?
Бесспорно, нет. Он ищет себя, этот сильный, и страстный, и деятельный человек
— но ведь Пьер и князь Андрей тоже ищут себя и находят свой путь не в злости,
и цинизме, а, наоборот, в служении добру и справед­ливости.
Жестокость не может быть оправдана ничем — и те редкие минуты, когда в
Долохове просыпается человеческое, только усиливают осуждение, с которым мы
смотрим на его обычное холодное самоутверждение. Есть ли надежда, что он
изменит­ся? Нельзя ответить на этот вопрос определенно. Но так хочется
надеяться...