Каталог :: Литература

Сочинение: Анализ стихотворений

О ПЕРВОМ СТИХОТВОРЕНИИ ИЗ ЦИКЛА «КАРМЕН» А. БЛОКА
Цикл Кармен (1914) открывается восьмистишием, которое набрано курсивом и
представляет собой пролог ко всему циклу:
     Как океан меняет цвет, 
     Когда в нагроможденной туче 
     Вдруг полыхнет мигнувший свет,— 
     Так сердце под грозой певучей 
     Меняет строй, боясь вздохнуть, 
     И кровь бросается в ланиты, 
     И слезы счастья душат грудь 
     Перед явленьем Карменситы.
Как известно. Блок осенью 1913 года увидел в спек­такле петербургского театра
Музыкальной драмы Л. А. Дельмас, исполнявшую роль Кармен. Личное зна­комство,
перешедшее в страстную любовь, состоялось 28 марта 1914 года; пролог к Кармен
датирован 4 марта — стихотворение, начатое еще в октябре 1913 г., окончено
Блоком за две недели до встречи. В Записных книжках сохранилась запись от 14
февраля 1914 год а: «"Кар­мен" — с мамой. К счастью моему, Давыдова заболела, и
пела Андреева-Дельмас—мое счастье.» Сколько волне­ния в этом дважды повторенном 
счастье! 5 марта Блок снова записывает — задним числом — события 2 марта:
«Я страшно тороплюсь в «Кармен». На афише Давыдова,
но я тороплюсь, весь день — тревога...
Беру 8-й ряд. Вхожу, когда уже началось, увертюра пропущена, уже солдаты на
сцене, Хозе еще нет. Рядом оказывается (через даму) председатель общества
поэтов. Я жду Кармен (Хозе — тот же, Микаэла — та же). Рядом садится паршивый
хам — офицер, громко разговариваю­щий с дамой. Выходит какая-то коротконогая
и рабская подражательница Андреевой-Дельмас. Нет Кармен....
...Свет гасят, вступление к 4-му акту, я жду- Уже толпа, уже торреадор. Ее
нет. Я решаю ждать Хозе. Вот и Хозе, ее нет, на сцене, бездарно подражая ей,
томится
Давыдова. Я ухожу».
Таков протофакт: 2 марта 1914 года А. Блок сидит в восьмом ряду партера
театра Музыкальной драмы и ожидает выхода актрисы, Л. А. Дельмас, исполняющей
партию Кармен.
В стихотворении нет ни партера, ни восьмого ряда, ни «паршивого хама» — офицера
с его дамой, ни «председателя общества поэтов», сидящего «через даму», ни
Давыдовой, ни даже оркестра, уже исполнявшего увертюру. В стихотворении —
океан, гром, молния, сердце... Оно говорит о страсти, потряса­ющей все существо
человека. Огромность любовного пе­реживания выражает прежде всего слово-образ 
океан, от­крывающее стихотворение,—с океаном сопоставлено сердце, человек.
Сердце не сопровождено притяжатель­ным местоимением «мое», отчего стихотворение
приоб­ретает большую обобщенность, широкий общечеловечес­кий смысл.
Парадокс же тут в том, что Блок как бы утверждает: это судьба всякого смертного,
ожидающего выхода Карменситы; подставим «мое» — стихотворение в корне
изменится, и вовсе не потому, что будет нарушен размер — его ведь можно и
сохранить (ср. вариант: Так дух мой под грозой певучей...), а потому,
что общечелове­ческое, чуть ли не космическое, уступит место индивиду­альному.
Дико? Конечно, дико, но тут действует особая логика,— логика поэтического
искусства. Ланиты: это церковнославянское слово не слишком-то подходит
к зрителю оперного спектакля, да и вообще человек сам о себе едва ли скажет,
что у него ланиты, а не лицо (или «щеки»). Но Блок так сказать может — именно
потому, что он опустил притяжательное местоимение, столь, ка­залось бы,
грамматически нужное.
Все стихотворение — одна фраза, устремленная к сво­ему концу: Перед явленьем
Карменситы. Явление здесь вместо «появление»,— в этом-то и смысл вещи.
Слово яв­ление для нас привычно в сочетании, которое послужило
названием картины Александра Иванова — «Явление Христа народу». Вместо имени
Бога у Блока — имя ис­панской цыганки, прославленное Мериме и Бизе и
при­надлежащее хотя и пленительной, но очень земной, даже вульгарной женщине.
Блок создал сложную поэтическую систему, в которой имя Карменсита (даже
не «Кармен», а уменьшительное — испанская интимно-ласкательная форма этого
имени!) — естественно воспринимается как имя богини. Такому восприятию
способствует и гранди­озность сравнения сердца с океаном, меняющим цвет, когда
над ним полыхает молния, и отождествление ни­как не названного ожидания
влюбленного — с грозой, и высокие стерто-романтические слова и сочетания — 
сердце, слезы, счастья, которые настолько традиционны, что были бы лишены
образности, если бы ее не возродил контекст (...сердце под грозой певучей/
Меняет строй..., слезы... душат грудь).
В эту систему включен и синтаксис: величавая, медли­тельная фраза, начинающаяся
с двух придаточных (Как..., Когда...), усложненная, замедленная деепричаст­ным
оборотом (...боясь вздохнуть) и параллельными од­нородными членами 
(И кровь..., И слезы...), движется к своему завершению, к имени Карменсита,—
пока оно не произнесено, это имя остается загадкой для читателя, который
ожидает любого другого слова, только не это­го,— скажем, имени Афродиты. В
систему включены и звучанья слов. Так в трехсложном океан преобладают
открытые гласные звуки (А — А),— на него падает два стиховых ударения и оно
поддержано гласными в слове меняет; в первом стихе получается
вокалический ряд: А^ А-Е-А-Е-А-Е-Е, который дает звуковой образ безгранич­ного
простора, а необычный эпитет нагроможденной про­тивоположен слову 
океан скоплением согласных, и к тому же в нем запрятан гром 
(нагроможденный), сопро­вождающий вспышки молнии, о которой пойдет речь в
третьем стихе, причем и молния, не названа прямо, а дана косвенными
музыкально-словесными средствами. Неожиданность и торжественность
заключительного сти­ха выражена и средствами ритма: стих с четырьмя уда-реньями
сменяется стихом иного темпа, подчеркнутым двумя пиррихиями:
И слезы счастья душат грудь
Перед явленьем Карменситы.
Зритель слушает оперный оркестр,—может быть, увертюру (под грозой певучей),— 
и ожидает выхода певи­цы. Таков один план стихотворения. Любовь грандиозна, как
первобытные стихии природы — океан, гроза с гро­мом и молнией,—и всеобъемлюща,
как вера; ожидание любимой женщины равно состоянию религиозного экста­за,
ожиданию чуда, явления Бога простым смертным. Сопоставление стихий природы с
внутренним состоянием человека усилено и повторением глагола меняет, 
от­носящегося к обоим мирам:, внешнему и внутреннему. А само «изменение»
выражено еще и средствами поэтичес­кой интонации: придаточное предложение, с
которого начинается пролог, охватьгвает не все четверостишие, а лишь три
стиха,— четверостишие с перекрестными риф­мами сломано, последняя его строка
отнесена к следую­щей синтагме, к главному предлйжению: так
ритмико-синтаксически, да еще с помощью единственного в сти­хотворении
enjambement, выражена идея: меняет строй.
Любовь — религия. Эта мысль проходит через всю ли­рику Блока, начиная от
Стихов о Прекрасной Даме, где любимая женщина отождествлялась с Богом и
вселенной:
Все бытие и сущее согласно
В великой, непрестанной тишине.
Смотри туда участно, безучастно,—
Мне все равно — вселенная во мне.
Я верую, и чувствую, ц знаю,
Сочувствием провидца не прельстишь.
Я сам в себе с избытком заключаю
Все те огни, какими ты горишь.
Но больше нет ни' слабости, ни силы.
Прошедшее, грядущее — во мне.
Все бытие и сущее застыло
В великой, неизменной тишине
     (17 мая 1901)
     Вселенная во мне — это центральная формула Блока, которая в его раннем
творчестве осуществлялась с извес­тной абстрактностью, а в Кармен получила
наиболее полное и художественно совершенное выражение. Про­лог к циклу Кармей —
стихотворение о том,, что в душе влюбленного живет и вся вселенная, и все
духовное на­следие человечества; вспомним, что, согласно Блоку ...только
влюбленный /Имеет право на звание человека (Когда вы стоите на моем
пути..., 1908).
Впрочем, Блок не отождествляет любовь с христиан­ством — он даже, скорее, спорит
с ним. В потрясающем письме к Л.А.Андреевой-Дельмас от 20 июня 1914 года Блок
писал: ...Из бури музыки — тишина,— нет — не тишина; старинная
женственность,— да,— и она, но за ней — еще: какая-то глубина верности, 
лежащая в Вас; опять, не знаю, то ли слово: "верность"? Земля, природа, чистота,
ЖИЗНЬ, правдивое лицо жизни, какое-то мне -незнакомое; все это все-таки
не определяет. ВОЗМОЖ­НОСТЬ СЧАСТЬЯ, что ли? Словом, что-то забытое людь­ми, и
не мной одним, но всеми христианами, которые превыше всего ставят
крестную муку; такое что-то про­стое, чего нельзя объяснить и
разложить. Вот Ваша сила— в этой простоте. В этом письме повторены
мо­тивы стихотворения Как океан меняет цвет...: «Земля, природа, чистота,
жизнь...» — такой же космический размах любовного переживания, такое же
напряженно-экстатическое ожидание счастья (И слезы, счастья ду­шат грудь —
Возможность счастья. Ср. то же слово в приведенной выше дневниковой
записи); наконец, такое же сопоставление с христианской религией, но —
пол­емическое, так что не столько со-, сколько противопос­тавление:
христианство аскетично, оно сулит «крестную муку» и отвергает «возможность
счастья».
Сколько бы мы ни привлекали дополнительных фак­тов и прозаических текстов для
проявления блоковских стихов, сколько бы ни растолковывали отдельных
оборо­тов, лексических, стилистических или ритмических осо­бенностей
стихотворения, мы никогда не создадим смыс­лового эквивалента его
непосредственной деятельности. Достаточно сказать, что стихотворение
посвящено ожи­дания чуда, и вся его структура представляет собой имен­но
ожидание; уже говорилось о конструкции фразы-за­гадки, разрешение которой
дано лишь в самом конце:
     ...слезы, счастъю.душат грудь — перед... Перед чем? ...пе­ред
явлением... Явлением чего? И слово неожиданное, как чудо, слово,
несочетаемое с предыдущим, возникающее как бы из пустоты: ...Карменситы. 
Структура стихотво­рения, конструкция фразы становится образом, то есть 
непосредственной действительностью идеи.
В поэзии все — образ, все — непосредственная дей­ствительность чувства,
содержания. В этом — главное эстетическое своеобразие поэтического искусства,
его отличие от прозы.
АНАЛИЗ СТИХОТВОРЕНИЯ М. ЦВЕТАЕВОЙ  «ИМЯ ТВОЕ — ПТИЦА В РУКЕ...» И
Стихи к Блоку (1916—1921) — цикл из шестнадцати стихотворений; характерно для
Цветаевой, что первое из них (1916) посвящено имени Блока, самому его
звучанию:
Имя твое — птица в руке,
Имя твое — льдинка на языке.
Одно-единственное движение губ.
Имя твое — пять букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту.
Камень, кинутый в тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
В легком щелканье ночных копыт
Громкое имя твое гремит.
И назовет его нам в висок
Звонко щелкающий курок.
Имя твое — ах, нельзя! —
Имя твое — поцелуй в глаза,
В нежную стужу недвижных век.
Имя твое — поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, глубокий глоток,
С именем твоим — сон глубок.
Три строфы, логически сменяющие друг друга: в пер­вой — описание фонетического и
даже графического соста­ва слова Блок (Имя твое — пять букв — оно
писалось с твердым знаком, Блокъ); во второй — сравнение звуков этого имени со
звуками природы; в третьей — эмоциональ­ная ассоциация (звук поцелуя). Цветаева
дает всесторон­нюю семантизацию слова, поясняя даже чисто фонетичес­кий факт
билабиальности звука б (Одно-единственное дви­жение губ...) и характер
звука л („льдинка на языке). Три сравнения второй строфы, поясняющие
звуковой комплекс блок, раскрывают вместе с тем и образный мир
блоковской поэзии: камень, упавший в воду пруда (усадебная атмосфе­ра,
безмолвная природа), щелканье ночных копыт (важ­нейшая тема Блока: Над
бездонным провалом в вечность, Задыхаясь, летит рысак, или Вновь
оснеженные колонны или Вон счастие мое на тройке В серебристый дым
унесь но), щелканье курка (трагизм блоковского «страшного мира»). Третья
строфа, содержащая, в сущности, призна­ние в любви, связывает звучание имени
поэта с поэтичес­ким миром его Снежной маски. Стихотворение завершает­ся словом 
глубок, содержащим все звуки имени поэта и рифмующим с ним. Так осмысляется
комплекс звуков Блок, приобретающий в сознании Цветаевой глубокую
за­кономерность.
АНАЛИЗ СТИХОТВОРЕНИЯ М. ЦВЕТАЕВОЙ «КТО СОЗДАН ИЗ КАМНЯ, КТО СОЗДАН ИЗ ГЛИНЫ...»
Свой собственный характер, и женский, и поэтичес­кий, Цветаева склонна
объяснять своим именем, но не просто звучанием, как было выше, а главным
образом этимологией имени,— кстати, вполне реальной: «Мари­на» значит
«морская».
Кто создан из камня, кто создан из глины,—
А я серебрюсь и сверкаю!
Мне дело — измена, мне имя — Марина,
Я — бренная пена морская.
Кто создан из глины, кто создан из плоти —
Тем- гроб и надгробные плиты... —
В купели морской крещена — и в полете
Своем — непрестанно разбита!
Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети
Пробьется мое своеволье.
Меня — видишь кудри беспутные эти?
Земною не сделаешь солью.
Дробясь о гранитные ваши колена,
Я с каждой волной — воскресаю!
Да здравствует пена — веселая пена —
Высокая пена морская!
(1920)
Стихотворение, реализует смысл имени Марина, в этой реализации участвует
каждый его элемент: наподобие волн сменяют друг друга полустишия, которые
образуют строку четырехстопного амфибрахия (Кто создан из кам­ня, кто создан из
глины.... Кто создан из глины, кто создан из плоти...Сквозь каждое сердце,
сквозь каждые сети..., и, наконец. Да здравствует трехстопного амфиб­рахия.
Фактором образности оказывается противопостав­ление ритмико-синтаксических
(интонационных) струк­тур: симметричных, устойчивых, еще и усиленных в своей
монументальной статической звукописью — и порывисто -динамичных от дробности
вводных предложе­ний и от «беззаконных» переносов:
Кто создан из глины, кто создан из плоти —
Тем гроб и надгробные плиты... —
В купели морской крещена  и в полете
Своем — непрестанно разбита!
В этой строфе сталкиваются суша и морская стихия как неподвижность и полет;
противопоставляются два характера — не только общечеловеческих, но и
социаль­ных. Основа же всего образного строя г- во внутренней форме
имени Марина.
Тема Марины у Цветаевой проходит через ряд ее сти­хотворений. В одной из
песен (И что тому костер осты­лый...— 1920) развернута та же образность; каждая
вто­рая строфа (из восьми) оканчивается почти одинаковым двустишием: Я [или: 
дщерь], выношенная во чреве /не Материнском, а морском! Предпоследняя
строфа, обра­щенная к возлюбленному, гласит:
Когда-нибудь, морские струи Разглядывая с корабля, Ты скажешь: «Я
любил—морскую! Морская канула—в моря!»
Фраза Я любил морскую синонимична другой: Я лю­бил Марину. Это
осмысление подхватил позднее П. Ан­токольский, писавший в стихах, посвященных
Цветае­вой: Тебе, Марина, вестница моряны...
Двойное «конфликтное» осмысление имени: возни­кает борьба, в итоге которой
оказывается, что только одна мотивировка правильна,— другая же с негодовани­ем
отвергнута. В Стихах к Пушкину (1931) встречаемся первоначально, в
стихотворении 1, с возведением имени поэта к словам, содержащим звуки уш:
избушки, душ, пушка, уши (Как из душа, как из пушки Пушкиным по
соловьям—Уши лопнули от вопля: «Перед Пушкиным во фрунт!») — это осмысление
обывателей, для которых Пушкин выступает в роли пушкиньянца; их главный
культ выражается в механическом твержении звуков имени (Пушкин — тога,
Пушкин — схима, Пушкин — мгра, Пушкин ~ грань... Пушкин, Пушкин — имя
Благо­родное — как брань Площадную — попугаи...). В стихот­ворении 4 имя
Пушкина осмысляется иначе — через зву­ки у, к, возведением к слову мускул:
Преодоленье Косности русской — Пушкинский гений? Пушкинский мускул На
кашалотьей Туше судьбы — Мускул полета, Бега, Борьбы.
Снова возникает отрицаемое сочетание звуков уш (туше), поддержанное аш(а)
(кашалотьей), но побежда­ет повторенное мускул, которое уже в дальнейшем
тек­сте займет положение монопольное, подчиняя себе отвер­гнутое звучание
уш,— в последний раз это уш возникает в конце, в слове несокрушимый:
Пушкин — с монаршьих рук руководством Бившийся так же Насмерть, как бьется
(Мощь — прибывала, Сила —росла) С мускулом вала Мускул весла.
Кто то, на фуру Несший: «Атлета Мускулатура, А не поэта»
То — серафима Сила — была:
Несокрушимый Мускул — крыла.
Значит, имя Пушкина объяснимо не через звуки уш, а через ук: конфликтом обоих
звукосочетаний проявля­ется замысел Цветаевой, которая в конечном счете
возводит имя поэта к слову мускул и так истолковывает его.
     
      Стихотворение С. Есенин «О красном вечере задумалась дорога...» (1916)
Чувство родины —
основное в моем творчестве
С. Есенин
Сергей Александрович Есенин — истинный поэт России.
О чем бы ни писал Есенин, где бы ни был, судьба “страны березового ситца”
всегда оставалась его радостью и болью.
Для Есенина Русь немыслима без ее тихой, неброской, но такой живой природы,
которая не просто присутствует в его стихах — она дышит, радуется, плачет.
Стихотворение “О красном вечере задумалась дорога...” — прекрасное
подтверждение этому. Оно было написано в 1916 году и принадлежит уже к
периоду творческой зрелости Есенина (хотя поэту не исполнился еще двадцать
один год). Уже в первых строчках появляется образ дороги, столь часто
встречающийся в русской лирике. Для Есенина он неразрывно связан с темой
родного дома, гроздьями “горящей” рябины — всем тем, что оставил он в родном
краю и о чем не мог забыть:
О красном вечере задумалась дорога,
Кусты рябин туманней глубины.
Изба-старуха челюстью порога
Жует пахучий мякиш, тишины.
Тихую задумчивость сельского пейзажа не нарушает даже сравнение “изба-
старуха”. Напротив, оно придает ему оттенок сказочности, необычности.
Второе четверостишие, на мой взгляд, имеет очень большое значение. Есенин
передает особую пору, столь знакомую деревенскому жителю: поздняя осень,
холод, когда мечтается о теплой избе и запахе домашнего хлеба. Но здесь же
появляется и образ “желтоволосого отрока”, с интересом смотрящего “сквозь
синь стекла... на галочью игру”. Не себя ли, только на пять-шесть лет моложе,
вспомнил Есенин, не свои ли полудетские впечатления представил он?
Следующие строчки привносят в стихотворение элемент таинственности. О ком же
шепчет “тонкогубый ветер”, кто сгинул в тумане осенней ночи?
Сначала мне показалось, что здесь говорится о смерти как о естественном
завершении жизненного бытия, но потом на ум пришли другие строчки: “Не жалею,
не зову, не плачу...”. Думаю, что и в этом произведении речь идет о вечном
движении жизни, о невозможности вернуться к себе прежнему, тому самому
“желтоволосому отроку”:
Кому-то пятками уже не мять по рощам
Щербленный лист и золото травы.
Как это похоже на другие строчки, написанные шесть лет спустя и за три года
до гибели:
Ты теперь не так уж будешь биться,
Сердце, тронутое холодком,
И страна березового ситца
Не заманит шляться босиком.
Однако в отличие от этих слов в анализируемом стихотворении нет подобной
драматической завершенности: лирический герой еще не подошел к порогу своего
увядания. Поэтому в последних строках стихотворения вновь возникает образ
дороги как символ возвращения к родному очагу.
Многочисленные олицетворения, встречающиеся в этом стихотворении,
свидетельствуют о горячей любви поэта к отчему краю, к родной природе,
народной культуре. Как и в сказках, былинах, песнях, пейзажные образы у
Есенина “задумываются”, “шепчут”, “ласкаются” и “вздыхают”. Они символизируют
неразрывную связь лирического героя с живым, вечно обновляющимся миром
природы, который всегда питал и одухотворял творчество великого поэта.
Кровью связанный с Россией, живущий ее думами и надеждами, Сергей Есенин
принадлежит к плеяде великих художников слова, без которых невозможно
представить ни русскую, ни мировую поэзию.
    Анализ стихотворения С. Есенина «Гой ты, Русь, моя родная» (1914)    
Тема  родины  -  одна  из  главных  тем  в творчестве С.Есенина. Этого поэта
принято связывать  прежде  всего  с  деревней,   с родной  для   него
Рязанщиной.   Но   из рязанской деревни Константиново поэт уехал совсем
молодым, жил потом и в Москве, и  в
Петербурге,  и  за  границей,   в   родную деревню  приезжал  время  от
времени  как
гость.  Это  важно  знать  для   понимания позиции С.Есенина. Именно разлука
с родной землей придала его стихам о ней ту теплоту воспоминаний, которая их
отличает. В самих
описаниях природы у  поэта  есть  та  мера отстраненности,  которая
позволяет   эту красоту острее увидеть, почувствовать.
Есенин вошел в нашу отечественную поэзию со стихами о деревенской Руси. За
исключением последнего периода творчества, у Есенина почти нет лирики любви.
Место любимой у поэта занимает Русь, родина, родной край, нивы, рощи,
деревенские хаты.
Русь Есенина в первых книгах его стихов - смиренная, дремотная, дремучая,
застойная, кроткая, - Русь богомолок, колокольного звона, монастырей,
иконная. Русь Есенина встает в тихих заревых вечерах, в багрянце и золоте
осени, в рябине, в аржаном цвете полей, в необъятной сини небес.
Уже  в  ранних  стихах  С.Есенина   звучат признания в любви к России. Так,
одно  из
наиболее известных его произведений - "Гой ты, Русь моя родная..."
С  самого  начала Русь здесь  предстает  как  нечто  святое, ключевой образ
стихотворения  -  сравнение крестьянских хат  с  иконами,  образами  в ризах,
и  за  этим  сравнением  -   целая философия, система ценностей.
Гой ты, Русь, моя родная
Хаты -  ризах образа.
Для поэта родная деревня в России  -это  нечто  единое,   родина   для   него,
особенно в раннем творчестве, - это прежде всего родной край, родное  село,
то,  что
позднее,   уже   на   исходе   XX    века, литературные   критики
определили    как
понятие   "малой   родины".   С   присущей С.Есенину-лирику  склонностью
одушевлять
все живое, все  окружающее  его,  он  и  к России  обращается  как  к
близкому   ему человеку:  "Гой  ты,   Русь,   моя   родная».
Мир  деревни - это как бы храм с его гармонией земли  и неба, человека и
природы.  Стихотворение со строки «только синь сосет в глаза» обретают  ноту
щемящей грусти,  со строки «как захожий богомолец» возникает образ странника,
появляется чувство  неприкаянности:
А у низеньких околиц
Звонно чахнут тополя.
Но затем чувство тихой щемящей грусти сменяется «девичьим смехом»:
Мне навстречу, как сережки,
Прозвенит девичьих смех.
Мир  Руси  для С.Есенина -  это  и  мир  крестьянских    домов,   в которых
пахнет яблоком и медом», где «гудит за косогором на лугах веселый пляс», где
радость коротка, а печаль бесконечна.
В природе поэт видит источник вдохновения, он ощущает себя частицей природы.
Стихотворение — признание в любви к родной земле, стремление раствориться в
ней:
Побегу по мятой стежке
На приволь зеленых лех..
Поэтический язык стихотворения  своеобразен и тонок, метафоры порой
неожиданно-выразительны, а человек (автор) чувствует, воспринимает природу
живой, одухотворенной.
Лирический герой  - странник, который «как захожий богомолец» смотрит в
родные поля и не может наглядеться, потому что «синь сосет в глаза».
Русь сравнивается в стихотворении с раем:
Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте родину мою».
Отличительная черта стихотворения – потаенная грусть и щемящая жалость ко
всему живому, прекрасному, к родине, к деревне.
В стихах Есенина, в некоторых мотивах, чувствуется сын земли, сын хаты,
деревенский кудрявый парень, от ливенки и частушки пришедший в город со
своими песнями, навеянными ивовой грустью, малиновыми зорями, овсом и рожью.
Есть в них искренняя любовь к скирдам, к тополям и рощам, к коровам и
кобылам.
     Анализ стихотворения В. Маяковского «Послушайте!»
Стихотворение «Послушайте!» написано в 1914году.
В стихах этого периода внимательный читатель увидит не только фамильярные,
насмешливые, пренебрежительные интонации, но и, присмотревшись, поймет, что
за внешней бравадой - ранимая, одинокая душа. Цельность характера поэта,
человеческая порядочность, помогавшая ориентироваться в главных проблемах
времени, внутренняя убежденность в правоте своих нравственных идеалов
отделяли В.М. от других поэтов, от привычного течения жизни. Эта
обособленность рождала душевный протест против обывательской среды, где не
было высоких духовных идеалов. Стихотворение-крик души поэта. Оно начинается
просьбой, обращенной к людям: «Послушайте!» Таким восклицанием каждый из нас
очень часто прерывает свою речь, надеясь быть услышанным и понятым.
Лирический герой стихотворения не просто произносит, а «выдыхает» это слово,
отчаянно пытаясь обратить внимание живущих на Земле людей на волнующую его
проблему. Это не жалоба на «равнодушную природу», это жалоба на человеческое
равнодушие. Поэт как бы спорит с воображаемым оппонентом, человеком недалеким
и приземленным, обывателем, мещанином, убеждая его в том, что нельзя мириться
с безразличием, одиночеством, горем.
Весь строй речи в стихотворении «Послушайте!» именно такой, какой бывает,
когда, ведется острая дискуссия, полемика, когда тебя не понимают, а ты
лихорадочно ищешь аргументы, убедительные доводы и надеешься: поймут, поймут.
Вот только объяснить надо как следует, найти самые важные и точные выражения.
И лирический герой их находит.
Накал страстей, эмоций, переживаемых нашим героем, становится так силен , что
иначе их не выразить как только этим многозначным емким словом-«Да?!»,
обращенным к тому, кто поймет и поддержит. В нем и обеспокоенность, и забота,
и сопереживание, и надежда.....
Если бы у лирического героя совсем не было надежды на понимание, он бы так не
убеждал, не увещевал, не волновался...Последняя строфа стихотворения
начинается так же, как и первая, с того же слова. Но авторская мысль в ней
развивается совершенно по-другому, более оптимистично, жизнеутверждающе по
сравнению с тем,  как она выражена в первой строфе. Последнее предложение
вопросительное. Но, в сущности, оно утвердительно. Ведь это риторический
вопрос ответ не требуется.
Располагая стихи «лесенкой», он добился того, что каждое слово становится
значимым, весомым. Рифма В.М. -необычайная, она как бы «внутренняя»,
чередование слогов не явное, не очивидное-это белый стих. А как выразительна
ритмика его стихов! Мне кажется, ритм в поэзии Маяковского-самое главное,
сначала рождается он, а потом уже мысль, идея, образ.
Некоторые думают , что стихи В.М. надо кричать, надрывая голосовые связки. У
него есть стихи для «площадей». Но в ранних стихах преобладают интонации
доверительности, интимности. Чувствуется, что поэт только хочет казаться
грозным, дерзким, уверенным в себе. Но на самом деле он не такой. Наоборот ,
М. одинок и неприкаян, и душа его жаждет дружбы, любви, понимания.
В этом стихотворении нет неологизмов, столь привычных для стиля В.М..
«Послушайте!»-взволнованный и напряженный монолог лирического героя.
Поэтические приемы, используемые В.М. в этом стихотворении, на мой взгляд,
очень выразительны. Фантастика («врывается к богу») естественно сочетается с
наблюдениями автора над внутренним состоянием лирического героя. Ряд
глаголов: «врывается», «плачет», «просит», «клянется»-передает не только
динамику событий, но и их эмоциональный накал. Ни одного нейтрального слова,
все очень и очень выразительны, экспрессивны, и, мне кажется, само
лексическое значение, семантика глаголов-действий указывает на крайнюю
обостренность чувств, испытываемых лирическим героем. Основная интонация
стиха не гневная, обличительная, а исповедальная, доверительная, робкая и
неуверенная. Можно сказать, что голоса автора и его героя зачастую сливаются
полностью и разделить их невозможно. Высказанные мысли и выплеснувшиеся,
прорвавшиеся наружу чувства героя, бесспорно, волнуют самого поэта. В них
легко уловить ноты тревоги («ходит тревожный»), смятения.
Огромное значение в системе изобразительно-выразительных средств у В.М. имеет
деталь. Портретная характеристика Бога состоит всего лишь из одной-
единственной детали-у него «жилистая рука». Эпитет «жилистая» настолько
живой, эмоциональный, зримый, чувственный, что эту руку как бы видишь,
ощущаешь в ее венах пульсирующую кровь. «Длань» (образ, привычный для
сознания русского человека, христианина) органично, абсолютно естественно
заменяется, как видим, просто «рукой».
Мне кажется, в очень необычной антитезе, в словах антонимах (антонимами они
являются только у В.М., в нашем привычном, общеупотребительном лексиконе это
далеко не антонимы) противопоставлены очень важные вещи. Речь идет о небе, о
звездах, о Вселенной. Но для одного звезды «плевочки», а для другого-
«жемчужины».
Лирический герой стихотворения «Послушайте!» и есть тот «кто-то», для кого
без звездного неба немыслима жизнь на Земле. Он мечется, страдает от
одиночества, непонимания, но не смиряется с ним. Отчаяние  его так велико,
что ему просто не перенести «эту беззвездную муку».
Стихотворение «Послушайте!»-развернутая метафора, имеющая большой
иносказательный смысл. Кроме насущного хлеба, нам нужна еще и мечта, большая
жизненная цель, духовность, красота. Нам нужны звезды -«жемчужины», а не
звезды-«плевочки». В.М.  волнуют вечные философские вопросы о смысле
человеческого бытия, о любви и ненависти, смерти и бессмертия, добре и зле.
Однако в «звездной» теме поэту чужд мистицизм символистов, он не думает ни о
какой «протянутости» слова к Вселенной, но В.М. ни в коей мере не уступает
поэтам-мистикам в полете фантазии, свободно перебрасывая мост от земной
тверди к безграничному небу, космосу. Безусловно, такой свободный полет мысли
был подсказан В.М. в ту эпоху, когда казалось, что человеку подвластно все. И
независимо от того, в какие тона окрашены астральные образы, сатирические или
трагические, его творчество проникнуто верой в Человека, в его разум и
великое предназначение.
Пройдут годы, утихнут страсти, российские катаклизмы превратятся в нормальную
жизнь, и никто не будет считать В.М. только политическим поэтом, отдавшим
свою лиру лишь революции. На мой взгляд, это величайший из лириков,  и
стихотворение «Послушайте!»-истинный шедевр русской и мировой поэзии.