Каталог :: Литература

Реферат: М. М. Бахтин. Хронотоп художественного произведения

                                   Содержание                                   
     Введение. 2
     Хронотоп художественного произведения М. М. Бахтина. 3
     Заключение. 14
     Список использованной литературы.. 16
     
      

Введение

Хронотоп — это культурно обработанная устойчивая позиция, из которой или сквозь которую человек осваивает пространство топографически объемного мира, у М. М Бахтина — художественного пространства произведения. Введенное М. М. Бахтиным понятие хронотопа соединяет воедино пространство и время, что дает неожидан­ный поворот теме художественного пространства и раскрывает широкое поле для дальнейших исследований. Хронотоп принципиально не может быть единым и единственным (т.е. монологическим): многомерность художественного пространства ускользает от статичного взгляда, фиксирующего какую-либо одну, застывшую и абсолютизированную его сторону. Представления о пространстве лежат в основе культуры, поэтому идея художе­ственного пространства является фундаментальной для искус­ства любой культуры. Художественное пространство можно охарактеризовать как свойственную произведению искусства глубинную связь его со­держательных частей, придающую произведению особое внут­реннее единство и наделяющую его в конечном счете характе­ром эстетического явления. Художественное пространство является неотъемлемым свойством любого произведения искус­ства, включая музыку, литературу и др. В отличие от компози­ции, представляющей собой значимое соотношение частей ху­дожественного произведения, такое пространство означает как связь всех элементов произведения в некое внутреннее, ни на что другое не похожее единство, так и придание этому единству осо­бого, ни к чему иному не редуцируемого качества. Рельефной иллюстрацией к идее хронотопа является описанная Бахтиным в архивных материалах разница художественных методов Рабле и Шекспира: у первого смещается сама ценностная вертикаль (ее «верх» и «низ») перед статичным «взглядом» коалиционных автора и героя, у Шекспира — «те же качели», но смещается не сама схема, а управляемое автором с помощью смены хронотопов движение взгляда читателя по устойчивой топографической схеме: в ее верх — в ее низ, в на­чало — в конец и т.д[1]. Полифонический прием, отражая многомерность мира, как бы воспроизводит эту многомерность во внутреннем мире читателя и создает тот эффект, который был назван Бахтиным «расширением сознания».

Хронотоп художественного произведения М. М. Бахтина

Понятие хронотопа Бахтин определяет как существенную взаимосвязь временных и пространственных отношений, худо­жественно освоенных в литературе. «В литературно-художествен­ном хронотопе имеет место слияние пространственных и времен­ных примет в осмысленном и конкретном целом. Время здесь сгущается, уплотняется, становится художественно-зримым; пространство же интенсифицируется, втягивается в движение времени, сюжета истории. Приметы времени раскрываются в пространстве, и пространство осмысливается и измеряется вре­менем»[2]. Хронотоп — формально-содержательная категория ли­тературы. Вместе с тем Бахтин упоминает и более широкое по­нятие «художественного хронотопа», представляющего собой пересечение в произведении искусства рядов времени и про­странства и выражающего неразрывность времени и простран­ства, истолкование времени как четвертого измерения простран­ства. Бахтин замечает, что термин «хронотоп», введенный и обо­снованный в теории относительности Эйнштейна и широко употребляемый в математическом естествознании, переносит­ся в литературоведение «почти как метафора (почти, но не со­всем)»[3]. Бахтин переносит термин «хронотоп» из ма­тематического естествознания в литературоведение и даже свя­зывает свое «времяпространство» с общей теорией относитель­ности Эйнштейна. Это замечание нуждается, как кажется, в уточнении. Термин «хронотоп» действительно употреблялся в 20-е гг. прошлого века в физике и мог быть использован по ана­логии также в литературоведении. Но сама идея неразрывности пространства и времени, которую призван обозначать данный термин, сложилась в самой эстетике, причем намного раньше теории Эйнштейна, связавшей воедино физическое время и фи­зическое пространство и сделавшей время четвертым измерени­ем пространства. Сам Бахтин упоминает, в частности, «Лаокоон» Г.Э. Лессинга, в котором впервые был раскрыт принцип хронотопичности художественно-литературного образа. Описа­ние статически- пространственного должно быть вовлечено во временной ряд изображаемых событий и самого рассказа-изоб­ражения. В знаменитом примере Лессинга красота Елены не опи­сывается статически Гомером, а показывается через ее воздей­ствие на троянских старцев, раскрывается в их движениях, поступках. Таким образом, понятие хронотопа постепенно складывалось в самом литературоведении, а не было механичес­ки перенесено в него из совершенно иной по своему характеру научной дисциплины. Сложно заявлять, что понятие хронтопа применимо ко всем видам искусства? В духе Бахтина все искусства можно разделить в зависимос­ти от их отношения ко времени и пространству на временные (музыка), пространственные (живопись, скульптура) и простран­ственно-временные (литература, театр), изображающие про­странственно-чувственные явления в их движении и становле­нии. В случае временных и пространственных искусств понятие хронотопа, связывающего воедино время и пространство, если и применимо, то в весьма ограниченной мере. Музыка не разво­рачивается в пространстве, живопись и скульптура почти что одномоментны, поскольку очень сдержанно отражают движение и изменение. Понятие хронотопа во многом метафорично. Если использовать его применительно к музыке, живописи, скульп­туре и подобным им видам искусства, оно превращается в весь­ма расплывчатую метафору. Коль скоро понятие хронотопа эффективно применимо толь­ко в случае пространственно-временных искусств, оно не явля­ется универсальным. При всей своей значимости оно оказыва­ется полезным лишь в случае искусств, имеющих сюжет, разворачивающийся как во времени, так и в пространстве. В отличие от хронотопа понятие художественного простран­ства, выражающее взаимосвязь элементов произведения и созда ющее особое эстетическое их единство, универсально. Если ху­дожественное пространство понимается в широком смысле и не сводится к отображению размещенности предметов в реальном пространстве, можно говорить о художественном пространстве не только живописи и скульптуры, но и о художественном про­странстве литературы, театра, музыки и т. д. В произведениях пространственно-временных искусств пространство, как оно представлено в хронотопах этих произ­ведений, и их художественное пространство не совпадают. Ле­стница, передняя, улица, площадь и т. д., являющиеся элемен­тами хронотопа классического реалистического романа («мелкими» хронотопами по Бахтину), не могут быть названы «элементами художественного пространства» такого романа. Характеризуя произведение как целое, художественное про­странство не разлагается на отдельные элементы, в нем не мо­гут быть выделены какие-то «мелкие» художественные про­странства. Художественное пространство и хронотоп — понятия, схватывающие разные стороны произведения пространствен­но-временного искусства. Пространство хронотопа является отражением реального пространства, поставленного в связь со временем. Художественное пространство как внутреннее един­ство частей произведения, отводящее каждой части только ей присущее место и тем самым придающее целостность всему произведению, имеет дело не только с пространством, отра­женным в произведении, но и со временем, запечатленным в нем. Применительно к про­изведениям пространственно-изобразительного искусства понятия художественного пространства и хронотопа близки по своему смыслу, если не тождественны. Можно поэтому сказать, что Бахтин был одним из тех авторов, которые внесли суще­ственный вклад в формирование понятия художественного про­странства. Следует еще раз подчеркнуть, что в отличие от хронотопа, являющегося локальным понятием, применимым лишь в слу­чае пространственно-временных искусств, понятие художе­ственного пространства универсально и относится ко всем ви­дам искусства. Разрабатывая понятие хронотопа, Бахтин вышел из области чистого литературоведения и вступил в сферу философии искусства. свою задачу видел имен­но в создании философии в собственном смысле слова, которая всецело сохраняя в себе стихию, воплотившуюся в русском «мыслительстве», в то же время стала бы последовательной и «завер­шенной». Доля собственно философских текстов в наследии Бахтина незначительна. Своеобразие бахтинской мысли в том, что она постоянно соединяет философские идеи с собственно филоло­гическими изысканиями. Таковой была ситуация и с идеей хронотопа, родственной эстетическому понятию художественного пространства. Наиболее подробно о хронотопе Бахтин говорит в своей книге о творчестве Рабле и в статье, посвященной анализу хронотопов раннеевропейского романа. По­скольку «хронотоп» относится к глубинным представлениям литературоведения, он в той или иной мере метафоричен, схва­тывает лишь отдельные аспекты символической многозначнос­ти мира. Идея пространственно-временного континуума фор­мулируется математически, но «наглядно представить себе такой четырехмерный мир действительно невозможно»[4]. Хронотоп лежит в основе художественных образов произведения. Но и сам он является особого типа образом, можно сказать, праобразом. Его своеобразие в том, что воспринимается он не непосредствен­но, а ассоциативно-интуитивно — из совокупности метафор и непосредственных зарисовок времени-пространства, содержа­щихся в произведении. В качестве «обычного» образа хронотоп должен воссоздаваться в сознании читателя, причем воссозда­ваться с помощью метафорических уподоблений [5]. В литературе ведущим началом в хронотопе является, указы­вает Бахтин, не пространство, а время. В романах разных типов реальное историческое время отобра­жается по-разному. Например, в средневековом рыцарском ро­мане используется так называемое авантюрное время, распадаю­щееся на ряд отрезков-авантюр, внутри которых оно организовано абстрактно-технически, так что связь его с пространством также оказывается во многом техничной. Хронотоп такого романа — чу­десный мир в авантюрном времени. Каждая вещь этого мира имеет какие-нибудь чудесные свойства или просто заколдована. Само время тоже становится до некоторой степени чудесным. Появля­ется сказочный гиперболизм времени. Часы иногда растягивают­ся, а дни сжимаются до мгновения. Время можно даже заколдо­вать. На него оказывают воздействие сны и столь важные в средневековой литературе видения, аналогичные снам. Субъективной игре со временем и нарушению элементарных временных соотношений и перспектив в хронотопе чудесного мира соответствует такая же субъективная игра с пространством, нарушение элементарных пространственных отношений и пер­спектив. Бахтин говорит, что коль скоро серьезное изучение форм вре­мени и пространства в литературе и искусстве началось недавно, необходимо сосредоточить основное внимание на проблеме вре­мени и всего того, что имеет к ней непосредственное отноше­ние. Пространство раскрывает время, делает его зримым. Но само пространство делается осмысленным и измеримым только бла­годаря времени. Эта идея о доминировании в хронотопе времени над про­странством кажется верной лишь применительно к литератур­ным хронотопам, но не к хронотопам других видов искусства. К тому же надо учитывать, что даже в хронотопах литературы вре­мя не всегда выступает в качестве ведущего начала. Бахтин сам приводит примеры романов, в которых хронотоп не является преимущественной материализацией времени в пространстве (некоторые романы Ф.М. Достоевского). Хронотоп есть, по Бахтину, «определенная форма ощущения времени и определенное отношение его к пространственному миру»[6] . Учитывая, что не во всяком даже литературном хронотопе время явно доминирует над пространством, более удачной представляется не противопоставляющая друг другу простран­ство и время общая характеристика хронотопа как способа свя­зи реального времени (истории) с реальным местоположением. Хронотоп выражает типичную для конкретной эпохи форму ощущения времени и пространства, взятых в их единстве. В написанных в 1973 г. «Заключительных замечаниях» к сво­ей статье о хронотопах в литературе Бахтин выделяет, в частно­сти, хронотопы дороги, замка, гостиной-салона, провинциаль­ного городка, а также хронотопы лестницы, передней, коридора, улицы, площади. Трудно сказать, что в подобных хронотопах время очевидным образом превалирует над пространством и что последнее выступает всего лишь как способ зримого воплоще­ния времени. Хронотопом определяется, согласно Бахтину, художествен­ное единство литературного произведения в его отношении к реальной действительности. В силу этого Хронотоп всегда вклю­чает в себя ценностный момент, выделить который можно, одна­ко, только в абстрактном анализе. «Все временно-пространствен­ные определения в искусстве и литературе неотделимы друг от друга и всегда эмоционально-ценностно окрашены... Искусство и литература пронизаны хронотопическими ценностями разных степеней и объемов. Каждый мотив, каждый выделимый момент художественного произведения является такой ценностью» [7]. Сосредоточивая свое внимание на больших типологически устойчивых хронотопах, определяющих важнейшие жанровые разновидности европейского романа на ранних этапах его раз­вития, Бахтин вместе с тем отмечает, что большие и существен­ные хронотопы могут включать в себя неограниченное количе­ство мелких хронотопов. «...Каждый мотив может иметь свой хронотоп»[8] . Можно, таким образом, сказать, что большие хронотопы слагаются из составных элементов, являющихся «мел­кими» хронотопами. Помимо указывавшихся уже более элемен­тарных хронотопов дороги, замка, лестницы и т.д., Бахтин упоминает, в частности, хронотоп природы, семейно-идилличес-кий хронотоп, хронотоп трудовой идиллии и др. «В пределах од­ного произведения и в пределах творчества одного автора мы на­блюдаем множество хронотопов и сложные, специфические для данного произведения или автора взаимоотношения между ними, причем один из них является объемлющим, или доминан­тным... Хронотопы могут включаться друг в друга, сосущество­вать, переплетаться, сменяться, сопоставляться, противопостав­ляться или находиться в более сложных взаимоотношениях... Общий характер этих взаимоотношений является диалогическим (в широком понимании этого термина)» [9]. Диалог хронотопов не может входить, однако, в изображаемую в произведении реаль­ность. Он вне ее, хотя и не вне произведения в целом. Диалог входит в мир автора, исполнителя и в мир слушателей и читате­лей, причем сами эти миры также хронотопичны. Литературные хронотопы имеют прежде всего сюжетное зна­чение, являются организационными центрами основных описы­ваемых автором событий. «В хронотопе завязываются и развя­зываются сюжетные узлы. Можно прямо сказать, что им принадлежит основное сюжетообразующее значение» [10]. Несомненно также изобразительное значение хронотопов. Сюжетные события в хронотопе конкретизируются, время при­обретает чувственно-наглядный характер. Можно упомянуть со­бытие с точным указанием места и времени его свершения. Но чтобы событие стало образом, необходим хронотоп, дающий по­чву для его показа-изображения. Он особым образом сгущает и конкретизирует приметы времени — времени человеческой жиз­ни, исторического времени — на определенных участках простран­ства. Хронотоп служит преимущественной точкой для разверты­вания «сцен» в романе, в то время как другие «связующие» события, находящиеся вдали от хронотопа, даются в форме сухо­го осведомления и сообщения. «...Хронотоп как преимуществен­ная материализация времени в пространстве является центром изобразительной конкретизации, воплощения для всего романа. Все абстрактные элементы романа — философские и социальные обобщения, идеи, анализы причин и следствий и т. п. — тяготеют кхронотопу, через него наполняются плотью и кровью»[11]. Бахтин подчеркивает, что хронотопичен всякий художе­ственно-литературный образ. Существенно хронотопичен сам язык, являющийся исходным и неисчерпаемым материалом об­разов. Хронотопична внутренняя форма слова, т. е. тот опос­редствующий признак, с помощью которого первоначальные пространственные значения переносятся на временные отно­шения. Следует принимать во внимание также хронотопы ав­тора произведения и слушателя-читателя. Границы хронотопического анализа, отмечает Бахтин, вы­ходят за пределы искусства и литературы. Во всякой области мышления, включая и науку, мы имеем дело со смысловыми мо­ментами, которые как таковые не поддаются временным и про­странственным определениям. Например, математические по­нятия, используемые для измерения пространственных и временных явлений, сами по себе не имеют пространственно-временных определений и являются только предметом нашего абстрактного мышления. Художественное мышление, как и аб­страктное научное мышление, также имеет дело со смыслами. Художественные смыслы тоже не поддаются пространственно-временным определениям. Но любые смыслы, чтобы войти в наш опыт (притом социальный опыт) должны принять какое-либо пространственно-временное выражение, т. е. принять знаковую форму, слышимую и видимую нами. Без такого пространствен­но-временного выражения невозможно и самое абстрактное мышление. «...Всякое вступление в сферу смыслов совершается только через ворота хронотопов»[12]. Особый интерес представляет данное Бахтиным описание хронотопов трех типов романа: средневекового рыцарского ро­мана; «Божественной комедии» Данте, предвещающей уже кри­зис средневековья; романа Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», знаменующего формирование мировоззрения новой историчес­кой эпохи, притом в прямой борьбе со старым средневековым мировоззрением. В рыцарском романе герой и тот чудесный мир, в котором он действует, сделаны из одного куска, между ними нет расхожде­ния. Мир — это не национальная родина, он повсюду равно чу­жой. Герой переходит из страны в страну, совершает морские путешествия, но повсюду мир един, его наполняет одна и та же слава, одно и то же представление о подвиге и позоре. Авантюр­ное время рыцарского романа совершенно не совпадает с реаль­ным временем, дни не равны дням, а часы часам. Субъективная игра со временем, его эмоционально- лирические растяжения и сжатия, сказочные и сновиденческие его деформации доходят до того, что исчезают целые события как небывшие. Нарушению элементарных временных соотношений в рыцарском романе со­путствует субъективная игра с пространством. Имеет место не просто фольклорно-сказочная свобода человека в пространстве, а эмоционально-субъективное, отчасти символическое искаже­ние пространства. Анализ средневековой живописи также показывает, что сво­бодное обращение средневекового художника с элементарными пространственными отношениями и перспективами подчиня­лось определенной системе и было направлено в конечном счете на представление незримого, нематериального небесного мира в зримых земных образах. Влияние средневековой потусторон­ней вертикали было настолько сильным, что весь пространствен­но-временной мир подвергался символическому переосмысле­нию. Формообразующее устремление Данте также направлено на построение образа мира по чистой вертикали, замену всех вре­менно-исторических разделений и связей чисто смысловыми, вневременно-иерархическими разделениями и связями. Данте дает изумительную пластическую картину мира, на­пряженно живущего и движущегося по вертикали вверх и вниз: девять кругов ада ниже земли, над ними семь кругов чистили­ща, над ними десять небес. Внизу — грубая материальность лю­дей и вещей, вверху — только свет и голос. Временная логика этого мира — чистая одновременность всего, сосуществование в вечности. Всё, что на земле разделено временем, в вечности сходится в чистой одновременности. Разделения «раньше» и «позже», вносимые временем, несущественны. Их нужно уб­рать. Чтобы понять мир, следует сопоставить всё в одном вре­мени и узреть мир как одномоментный. Только в чистой од­новременности или, что то же самое, во вневременности раскрывается истинный смысл существующего, ибо то, что разделяло их — время, лишено подлинной реальности и ос­мысливающей силы. Вместе с тем у Данте, смутно чувствующего конец своей эпо­хи, образы людей, населяющие его вертикальный мир, глубоко историчны и несут на себе приметы своего времени. Образы и идеи наполнены мощным стремлением вырваться из вертикаль­ного мира и выйти на продуктивную историческую горизонталь, расположиться не по направлению вверх, а вперед. «Каждый об­раз полон исторической потенцией и потому всем существом своим тяготеет к участию в историческом событии во временно-историческом хронотопе» [13]. Отсюда исключительная напряжен­ность мира Данте. Она создается борьбой живого исторического времени с вневременной потусторонней идеальностью; Верти­каль как бы сжимает в себе мощную рвущуюся вперед горизон­таль. Именно эта борьба и напряженность художественного ее разрешения делают произведение Данте исключительным по силе выражения его эпохи, точнее, рубежа двух эпох. Необходимо отметить двойственную реальность средневеко­вого изображения, призванного, с одной стороны, отобразить «верх» средневековой вертикали в земных, вещных образах и на­бросить тем самым систему потусторонних связей на земную жизнь, а, с другой, не допустить чрезмерного «приземления» «верха», непосредственного отождествления его с земными объектами и их отношениями. Творчество Рабле знаменовало начало разрушения средне­вековых романных хронотопов, отличавшихся не только недо­верием, но даже пренебрежением к земному пространству и вре­мени. Характерный для Рабле пафос реальных пространственных и временных далей и просторов был свойственен и другим вели­ким представителям эпохи Возрождения (Шекспир, Камоэнс, Сервантес). Неоднократно возвращаясь к анализу романа Рабле « Гаргантюа и Пантагрюэль», Бахтин так описывает хронотоп данного романа, находящегося в резком противоречии с типичными хро-нотопами средневековых романов. В раблезианском хронотопе бросаются в глаза необычайные пространственно-временные просторы. Жизнь человека и все его действия связываются с про­странственно-временным миром, при этом устанавливается пря­мая пропорциональность качественных степеней («ценностей») предметов их пространственно-временным величинам (разме­рам). Всё ценное, всё качественно положительное должно реа­лизовать свое качественное значение в пространственно-времен­ной значительности, распространиться как можно дальше, существовать как можно дольше, и всё действительно позитив­ное неизбежно наделено и силой для такого пространственно-временного расширения. С другой стороны, всё качественно от­рицательное — маленькое, жалкое и бессильное — должно быть вовсе уничтожено, и оно не в состоянии противостоять своей гибели. Например, если жемчужины и драгоценные камни хо­роши, то их должно быть как можно больше, и они должны иметься повсюду; если какая-то обитель достойна похвалы, в ней имеется едва ли не десять тысяч уборных и в каждой из них ви­сит зеркало в раме из чистого золота, отделанной жемчугом. «...Всё доброе растет, растет во всех отношениях и во все сторо­ны, оно не может не расти, потому что рост принадлежит к са­мой природе его. Худое же, напротив, не растет, а вырождается, оскудевает и гибнет, но в этом процессе оно компенсирует свое реальное уменьшение лживой потусторонней идеальностью». В раблезианском хронотопе категория роста, притом реального пространственно-временного роста, — одна из самых фундамен­тальных категорий. Этот подход к соотношению добра и его величины в про­странстве и времени прямо противоположен средневековому мировоззрению, согласно которому ценности враждебны про­странственно-временной реальности как суетному, бренному и греховному началу. Усматриваемые средневековьем связи вещей являются не реальными, а символическими, так что большое вполне может символизироваться малым, сильное — слабым и немощным, вечное — мигом. Задача Рабле — очищение и восстановление реального мира и человека. Отсюда стремление освободить пространственно-временной мир от разлагающих его элементов потустороннего мировоззрения, от символического и иерархического осмысле­ния этого мира. Необходимо разрушить и перестроить ложную средневековую картину мира, для чего следует порвать все лож­ные иерархические связи между вещами и идеями, уничтожить разъединяющие идеальные прослойки между вещами и дать последним возможность вступить в свободные, присущие их природе сочетания. На основе нового соседства вещей должна раскрыться новая картина мира, проникнутая реальной внут­ренней необходимостью. У Рабле разрушение старой картины мира и построение новой неразрывно сплетены друг с другом. Еще одна особенность раблезианского хронотопа — новое значение, новое место человеческой телесности в реальном про­странственно-временном мире. Человеческое тело становится конкретным измерителем мира, мерой его реальной весомости и ценности для человека. В соотнесении с конкретной челове­ческой телесностью и остальной мир приобретает новый смысл и конкретную реальность, вступает не в средневековую симво­лическую связь с человеком, а в материальный пространствен­но-временной контакт с ним. Средневековая идеология воспринимала человеческое тело только под знаком тленности и преодоления. В реальной жиз­ненной практике господствовала грубая и грязная телесная раз­нузданность. В картине мира Рабле, полемически направляе­мой против средневекового мира, человеческая телесность (и окружающий мир в зоне контакта с этой телесностью) проти вопоставляется не только средневековой аскетической потус­торонней идеологии, но и средневековой разнузданной и гру­бой практике. Средневековая целостность и закругленность мира, еще живая во времена Данте, постепенно разрушилась. Задачей Раб­ле было собрать распадающийся мир на новой, уже не религи­озной, а материальной основе. Историческая концепция сред­невековья (сотворение мира, грехопадение, первое пришествие, искупление, второе пришествие. Страшный суд) обесценила время и растворила его во вневременных категориях. Время сде­лалось началом только разрушающим, уничтожающим и ниче­го не созидающим. Рабле отыскивает новую форму времени и новое отношение времени к пространству. Он создает хронотоп, противопоставляющий эсхатологизму продуктивное твор­ческое время, измеряемое созиданием, ростом, а не разруше­нием. «Пространственно-временной мир Рабле — вновь открытый космос эпохи Возрождения. Это прежде всего геогра­фически отчетливый мир культуры и истории. Далее, это аст­рономически освещенная Вселенная. Человек может и должен завоевать весь этот пространственно- временной мир». Сопоставление раблезианского хронотопа в описании Бах­тина с хронотопом рыцарского романа и хронотопом Данте по­зволяет яснее почувствовать своеобразие средневековых хронотопов и особенности той культуры, порождением которой они явились. Время Достоевского, как и особенности категории пространства в его романах, объясняются полифоническим диалогом: «Событие взаимодействия полноправных и внутренне незавершенных сознаний требует иной художественной концепции времени и пространства, употребляя выражение самого Достоевского, «неэвклидовой» концепции», т.е. хронотопа. Категория пространства у Достоевского раскрыта Бахтиным на страницах, написанных не только уче­ным, но и художником: «Достоевский «перескакивает» через об­житое, устроенное и прочное, далекое от порога, внутреннее про­странство домов, квартир и комнат <...> Достоевский был менее всего усадебно-домашне-комнатно-квартирно-семейным писате­лем»[14].

Заключение

Особенностью описания М. М. Бахтиным категорий простран­ства и времени, изучение которых в разных моделях мира стало позднее одним из основных направлений исследования вто­ричных моделирующих семиотических систем, является внедрение понятия «хронотоп». В своем докладе, прочитанном в 1938 году, свойства романа как жанра М. М. Бахтин в большей степени выводил из «переворота в иерар­хии времен», изменения «временной модели мира», ориентации на незавершенное настоящее. Рассмотрение здесь — в соответствии с разобранными выше идеями — является одно­временно семиотическим и аксиологическим, так как исследу­ются «ценностно-временные категории» , определя­ющие значимость одного времени по отношению к другому: ценность прошлого в эпосе противопоставляется ценности настоящего для романа. В терминах структурной лингвистики можно было бы говорить об изменении соотношения времен по маркированности (признаковости) — немаркированности. Вос­создавая средневековую картину космоса, Бахтин приходил к выводу о том, что «для этой картины характерна определенная ценностная акцентировка пространства: пространственным ступеням, идущим снизу вверх, строго соответствовали ценностные ступени»[15]. С этим связывается роль вертикали (там же): «Та конкретная и зримая модель мира, которая лежала в основе средневекового образного мышления, была существенно вертикальной»[16], что прослеживается не только в системе образов и метафор, но, например, и в образе пути в средневековых описаниях путешествий. К близким выводам пришел П. А. Флоренский, отмечавший, что «искусство христианское выдвинуло вертикаль и дало ей значительное преобладание над прочими координатами <.„> Средневековье увеличивает эту стилистическую особенность христианского искусства и дает вертикали полное преобладание, причем этот процесс наблюдается в западной средневековой фреске», <...> «важнейшую основу стилистического своеобразия и художественный дух века определяет выбор господствующей координаты»[17]. Подтверждением этой мысли служит проведенный М. М. Бахтиным анализ хронотопа романа переходного периода к эпохе Возрождения от иерархической вертикальной средневековой картины к горизонтали, где основным становилось движение во времени из прошлого в будущее. Понятие «хронотоп» — это рационализированный терминологический эквивалент к понятию той «ценностной структуры», имманентное присутствие которой является характеристикой художественного произведения. Теперь уже можно с достаточной долей уверенности утверждать, что чистой «вертикали» и чистой «горизонтали», неприем­лемым из-за их однотонности, Бахтин противопоставлял «хронотоп», совмещающий обе координаты. Хронтоп создает особое «объемное» единство бахтинского мира, единство его ценностных и вре­менных измерений. И дело тут не в банальном постэйнштейновском образе вре­мени как четвертого измерения пространства; бахтинский хронотоп в ее ценностном единстве строится на скрещении двух принципиально различных направлений нравственных усилий субъекта: направления к «другому» (горизонталь, время-пространство, данность мира) и направления к «я» (вертикаль, «большое время», сфера «заданного»). Это придает произведению не просто физическую и не только смысловую, но художественную объемность.

Список использованной литературы

1. Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по истоической поэтике / В кн. Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1976 2. Вахрушев В. С. Время и пространство как метафора в «Тропике рака» Г. Миллера (К проблеме хронотопа) // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1992, №1, с. 35-39 3. Гоготишвили Л. А. Варианты и инварианты М. М. Бахтина. //Вопросы философии. 1992, №1, с. 132-133 4. Иванов Вяч. Вс. Значение идей М. М. Бахтина для современной семиотики. // Учен. зап. Тарту. Ун-та Вып. 308, Тарту, 1973 5. Исупов К. Т. От эстетики жизни к эстетике истории (традиции русской философии у М. М. Бахтина) // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1993, №2 6. М. М. Бахтин как философ. М, 1982 7. М. М. Бахтин: pro et contra. СПб, 2001 8. Флоренский П. А. Анализ пространственности в художественно- изобразительных произведениях. //Труды по знаковым системам. Т. 5
[1] Гоготишвили Л. А. Варианты и инварианты М. М. Бахтина. //Вопросы философии. 1992, №1, с. 132-133 [2] Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по истоической поэтике / В кн. Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1976, с. 235 [3] Там же, с. 234-235 [4] Там же, с. 406 [5] Вахрушев В. С. Время и пространство как метафора в «Тропике рака» Г. Миллера (К проблеме хронотопа) // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1992, №1, с. 35-39 [6] Бахтин М. М. Формы времени и хронотопа в романе. М., 1976, с. 355 [7] Там же, с. 392 [8] Там же, с. 400 [9] Там же, с. 401 [10] Там же, с. 398 [11] Там же, с. 399 [12] Там же, с. 406 [13] Там же, с. 307 [14] Бахтин М. М. Собрание сочинений в 8 тт, т. 3, с. 228 [15] Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по истоической поэтике / В кн. Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1976, с. 395 [16] Там же, с. 436 [17] Флоренский П. А. Анализ пространственности в художественно-изобразительных произведениях. //Труды по знаковым системам. Т. 5, с. 526