Каталог :: Литература : русская

Доклад: Леонид Мартынов

     Средняя общеобразовательная школа №16
                                     Доклад                                     
на тему:
                 «Творчество и биография Л.Н. Мартынова»                 
     Выполнила: ученица 11а класса
     Мухаметзянова А.Р.
     Проверила: Петросян И.А.
Мартынов Леонид Николаевич (1905 - 1980), поэт, переводчик.
     Родился 9 мая (22 н.с.) в Омске.
Из семьи Н.И.Мартынова, инженера-строителя железных дорог, потомка “мещан
Мартыновых, ведущих начало от деда своего офени, владимирского коробейника-
книгоноши Мартына Лощилина” (“Воздушные фрегаты”). М.Г.Збарская, мать поэта,
привила сыну любовь к чтению, к искусству. В отрочестве М. увлекался чтением
неоромантической литературы (А. Конан Дойль, Дж. Лондон, А. Грин), серьезно
изучал географию и геологию, интересовался “техникой в самом широком смысле
этого слова” и фольклором Сибири. Учился в Омской классической гимназии, но
курс не окончил: учеба была прервана революцией.
Еще не закончив среднюю школу, Мартынов активно сотрудничал в трех омских
газетах - "Рабочий путь", железнодорожной - "Сигнал" и "Сибирском воднике".
Работая над заметками, хрониками, библиографией и происшествиями, он все
больше увлекался сочинением стихов на самые разные темы - современные,
исторические, лирические. Его первые стихи были напечатаны в 1921. В качестве
корреспондента газет и журналов Мартынов в 1920 - 30 объездил Сибирь и
Среднюю Азию.
В 1920-м присоединился к группе омских футуристов, “художников, артистов и
поэтов”, которую возглавлял местный “король писателей” А.С.Сорокин. С 1921
начал публиковать заметки в омской газете “Рабочий путь” и стихи в местных
журналах, позднее - в ж. “Сибирские огни”. Вскоре отправился в Москву
поступать во ВХУТЕМАС, где попал в круг близких по духу молодых художников-
авангардистов. Однако малярия и голод заставили Мартынова вернуться домой. В
Омске поэт продолжал заниматься самообразованием, вернулся к журналистской
деятельности и активному участию в художественной жизни города. Выполняя
редакционные поручения, ездил по Сибири. Он несколько раз пересек южные степи
по трассе будущего Турксиба, исследовал экономические ресурсы Казахстана,
побывал на строительстве первых совхозов-гигантов, совершил агитационный
перелет на самолете над Барабой, степным районом, занимался поисками
мамонтовых бивней между Обью и Иртышом, древних рукописных книг в Тобольске.
Этот период жизни Мартынов нашел отражение в его кн. очерков “Грубый корм,
или Осеннее путешествие по Иртышу” (М., 1930). Опыт журналиста в дальнейшем
определит некоторые темы и элементы поэтики Мартынова.
В 1932-м Мартынов был арестован по обвинению в контрреволюционной пропаганде.
Поэту приписали участие в мифической группе сибирских писателей, в “деле
сибирской бригады”. От гибели спасла случайность, но в 1933-м Мартынов был
отправлен в административную ссылку в Вологду, где жил до 1935, сотрудничая в
местных газетах. После ссылки вернулся в Омск, где написал ряд поэм с
исторической сибирской тематикой и где в 1939 издал кн. “Стихи и поэмы”,
принесшую Мартынову известность среди читателей Сибири.
В 1945-м в Москве была издана 2-я кн., “Лукоморье”, которой поэт обратил на
себя внимание более широкого круга читателей. Данная кн. - этапная в
творчестве Мартынова В 1930-х поэт в ряде стихотворений и поэм разработал,
или попытался реконструировать, сибирский миф о северном счастливом крае,
который предстает в стихах Мартынова в облике то фантастической Гипербореи,
то легендарной “златокипящей Мангазеи”, то почти реального - Мартынов искал
этому исторические доказательства - Лукоморья. Основной миф складывался из
разнообразных преданий: о северной Золотой Бабе, о средневековой земле
пресвитера Иоанна и др. Сказались как давнее увлечение автора историей
Сибири, так и юношеское увлечение неоромантикой: в ряде произведений поэт
воспел экзотику странствий, раскрыл романтическое в повседневном и
современном. Стихи этого периода, характеризуемого своеобразным
“романтическим реализмом” поэтического зрения Мартынова, позднее принесут
автору всероссийскую популярность.
В конце 1940-х Мартынов подвергся “острой журнально-газетной проработке,
связанной с выходом в свет <...> книги “Эрцинский лес” (“Воздушные
фрегаты”). Поэта перестали печатать. Новые кн. Мартынова начали выходить только
после смерти Сталина (с начала “оттепели” до 1980 было издано более двадцати
кн. поэзии и прозы).
В конце 1950-х поэт по-настоящему получает признание. Пик популярности
Мартынова, упрочившейся с выходом его кн. “Стихотворения” (М., 1961),
совпадает с обостренным читательским интересом к лирике молодых
“шестидесятников” (Евтушенко, Вознесенского, Рождественского и др.). Но
парадоксальность ситуации и несчастье для Мартынова как поэта в том, что его
гражданская позиция на протяжении 1960-х, бывало, не отвечала настроениям его
аудитории, прежде всего молодой творческой интеллигенции. Мартынов-человек,
Мартынов-гражданин не менялся, но менялась эпоха - а потому и Мартынов-поэт:
теперь свои социальные взгляды приходилось выражать более четко. Именно в
период “оттепели” появляются первые стихи Мартынова о Ленине, вскоре после
“оттепели” - стихи к юбилейным датам. Уменьшается интерес их автора к
совершенствованию поэтической техники: Мартынов ищет новые темы. Уменьшается
доля историзма в лирических сюжетах Мартынова, меньше романтики, но все
больше попыток выглядеть современно. Поэта завораживают новые технические, а
прежде всего - выражающие их языковые реалии: с готовностью он спешит
поместить в стихи транзисторы, реакторы и самолеты ТУ. Следствие -
постепенное падение читательского интереса, которое, очевидно, ощущал и сам
поэт: “Суетня идет, возня/ И ужасная грызня/ За спиною у меня.// Обвиняют,
упрекают,/ Оправданий не находят/ И как будто окликают/ Все по имени меня”
(“Чувствую я, что творится...”, 1964).
Лирика Мартынова 1960-1980-х значительно уступает по художественным достоинствам
его поэтическому творчеству 1930-1950-х. Однако в последний период жизни
Мартынов демонстрирует талант мемуариста, публикуя сб. интересных
автобиографических новелл “Воздушные фрегаты” (М., 1974). Но и поэтический
гений не был утрачен: последние десятилетия жизни Мартынова познакомили русских
читателей с его замечательными переводами с литовского (впервые перевел
Э.Межелайтиса), польского (А.Мицкевич, Я.Кохановский, Ю.Тувим), венгерского
(А.Гидаш, Д.Ийеш, Ш.Петефи, Э.Ади) и др. языков. Впрочем, раздвоенность
Мартынов, одаренного Поэта - и подцензурного стихотворца, Мыслителя - и
осторожного гражданина, проявившаяся и в подходе к переводам, была однажды им
выдана. С юности мечтавший переводить А.Рембо, П.Верлена, Суинберна и др.
западноевропейских классиков, но чаще занимавшийся переводами лирики
коллег-современников из стран соцлагеря, в стих. “Проблема перевода” Мартынов -
по-своему честно - признался, обращаясь к воображаемым Вийону, Верлену, Рембо:
“Пускай берут иные поколенья ответственность такую, а не мы!// Нет, господа,
коварных ваших строчек да не переведет моя рука <...> И вообще какой я
переводчик! Пусть уж другие и еще разочек переведут, пригладив вас слегка”.
Как многие, Мартынов начал творческую деятельность с подражаний. “Футуризм”
юного поэта и его товарищей был не более чем игрой. Но стихи
Маяковского-футуриста помогли Мартынову и в освоении классики. Мартынов
вспоминал, к примеру, что “не интересовался Лермонтовым”, но когда “прочел у
Маяковского о том, что “причесываться... на время не стоит труда, а вечно
причесанным быть невозможно”, <...> Лермонтов ожил, перестав быть
<...> только обязательным гимназическим уроком словесности” (“Воздушные
фрегаты”). Знакомство с лирикой А.Блока помогло лучше понять любимого
Маяковского, а затем привело к одновременному воздействию творчества двух
поэтов на самые ранние стихи М. с их урбанистической тематикой (например, стих.
“Провинциальный бульвар”, 1921). В этих ранних стихах бывают ощутимы интонации
раннего Гумилева (“Серый час”, 1922), мотивы и речевые обороты Есенина
(“Рассмейтесь”, 1922). Мартынов -школяр пробует себя в классических формах
(сонеты “Алла”, 1921; “Сонет”, 1923).
Подлинный голос Мартынова зазвучал в 1924-м: “Вы поблекли. Я - странник,
коричневый весь./ Нам и встретиться будет теперь неприятно./ Только нежность,
когда-то забытая здесь,/ Заставляет меня возвратиться обратно” (“Нежность”).
С конца 1920-х в лирику поэта раз и навсегда входят элементы диалога - с
читателем, со своими героями, с самим собой (“Летописец” и “Река Тишина”,
1929; позднее - “Деревья”, 1934). Еще одним характерным признаком манеры
Мартынова стал романтический взгляд на историю, выразившийся в балладной
сюжетности многих произведений (“Ермак”, 1936; “Пленный швед”, 1938). В
стихах Мартынова начинает разрабатывать миф о “златокипящей Мангазее”
(“Гипер-борея”, 1938). По-иному представлена тема истории Сибири в поэмах М.
1920-1930-х. Реальные факты истории Омска и Тобольска подаются без
романтических прикрас, М. стремится к точности в передаче местных преданий
(“Правдивая история об Увенькае”, 1935-1936; “Рассказ о русском инженере”,
1936; “Тобольский летописец”, 1937). Вместе с тем он раскованно домысливает
семейную легенду (“Искатель рая”, 1937, об офене Лощилине, предке поэта),
дофантазирует историю действительного посещения К.Бальмонтом Омска в 1911
(“Поэзия как волшебство”, 1939).
В 1940-х Мартынов оттачивает поэтическое мастерство. Психологизм, точность
деталей, пронзительно лирическая интонация, языковая пластика - эти черты
свойственны многим стихам поэта (например, стих. “Балерина”, 1968).
Пристальное внимание к мелочам, но умозрительность при изображении предметов,
пейзажных зарисовках накладывают на стихи Мартынова отпечаток философичности
(“Вода”, 1946; “Листья”, 1951). Между тем героем Мартынов становится человек
вообще, даже все человечество, временем действия - современность,
пространством - глобус, самим действием - переустройство мира (“Что-то новое
в мире...”, 1948-1954). И это созвучно энтузиастическому настроению общества.
Мартынов стремится к совершенствованию техники и доходит до того предела, на
котором поэтика подчиняет себе тематику, не отменяя ее. Мартыновские
“несвоевременные” стихи этого периода узнать чрезвычайно легко: они
необычайно музыкальны изысканным подбором и построением рифм, а графическое
членение текста только подчеркивает внутреннюю прорифмованность строк (“Вода/
Благоволила/ Литься!// Она/ Блистала/ Столь чиста,/ Что - ни напиться,/ Ни
умыться.// И это было неспроста” - стих.”Вода”). Смысл идет за музыкой стиха,
ассоциирование явлений - за подбором рифм. Вообще, рифмотворчество становится
главной областью, в которой М. проявляет себя в эти годы. Поэт стремится
обходиться минимальным количеством созвучий. Выискиваются и проходят через
любого объема текст две пары рифм (“Мне кажется, что я воскрес...”, 1945;
“Еще черны и ус, и бровь...”, 1946). М. усложняет поэтическую задачу - и
чередование мужских/женских клаузул на всем текстовом пространстве
представляет читателю практически сплошную рифму (“Атом”, 1948; “Что с тобою,
небо голубое?..”, 1949). Часто появляются стихи с редкими рядами
диссонирующих между собой групп рифм (“Пруд,/ Как изумруд,/ Только берег
крут.// Грот,/ Но в этот грот/ Замурован вход.// Так/ У каждых врат/
Множество преград” - стих. “Рай”, 1957).
Стихи 1960 года показывают, что в творчестве Мартынова наметился перелом. С
этого времени все яснее обозначаются попытки Мартынова угнаться за временем,
за литературной модой “для масс”. С одной стороны, он публикует стихотворения
на официально приветствуемые темы (“Октябрь”, “Учители”, “Революционные
небеса”). Мартынов вывел для себя формулу личного отношения к революции
большевиков: Октябрь велик рождением свободного искусства (“Октябрь порвал
немало уз,/ И, грубо говоря,/ Проветрились чертоги муз/ Ветрами Октября” -
“Октябрь”). В дальнейшем он продолжал эксплуатировать эту удачно найденную
мысль, с которой, впрочем, по-настоящему был согласен. Так, в сочиненном к
юбилею стих. “Революция” (1967) Мартынов утверждает, что эта “мечтательная”
пора определила идеи Татлина, Шагала, Коненкова. Таково же отношение и к
Ленину: под юбилейным пером Мартынова он превратился в борца “за чистоту
свободной речи” (“Чистота”, 1970). Стихи, посвященные Ленину, шаблонны: герой
Мартынова равен то герою Вознесенского (ср.: “Но Ленин вдруг в окно
заглянет:/ -А все вопросы решены?” из стих. “Ленин”, 1965, - и “На все
вопросы отвечает Ленин...” из поэмы “Лонжюмо”), то планетарного масштаба
герою высокочтимого Маяковского (“Мысли и чувства Владимира Ленина,/ Те иль
иные его размышления,/ И для соседей по космосу ценны” - стих. “Ленин и
Вселенная”, 1968). При Сталине Мартынов подобных “од” не писал.
С другой стороны, Мартынов стремится и к моде на разного рода “актуальность”.
В погоне за модой он еще бывает впереди других: например, в стих. “Тоху-во-
боху” (1960) - предвосхищение многих черт поэтики Вознесенского. Пригодился
Мартынову и опыт журналиста: с этого времени все чаще появляются стихи,
напоминающие проблемные статьи, в которых есть и элементы интервью, и позиция
аналитика, и публицистическая заостренность вопроса (который, однако, “ни о
чем”). Таковы стих. 1960-го “Я разговаривал с одним врачом...”, “Я провожал
учительницу средней...” и др.
У поэта появляются странные “критические” стихи, в которых - совершенно в
духе советской сатиры - нравоучительная банальность призвана камуфлировать
необязательность, даже случайность критического объекта (“Где-то там
испортился реактор...”, 1960; “Мои товарищи, поэты...”, 1963; “Радиоактивный
остров”, 1963). А банальность приводит к бессмыслице. Так, в стих. “Ленинский
проспект” (1960), задуманном как антивоенное, смысл тает от строки к строке:
“Добрый мир,
Который я люблю,
Ты недавно вышел из окопов.
Я тебе чего-нибудь куплю
В магазине изотопов”.
Бессмыслица, в свою очередь, приводит к потере вкуса:
Девушки-шахточки, девушки-домночки,
Девушки темные каменоломночки
(“Девушки”, 1963),
- звучит прямолинейная восторженная фраза поэта, не равная ироничной
олейниковской : “Для кого вы - дамочка, для меня - завод”.
Мартынов упорно стремится выглядеть публицистичным, актуальным, но и желает
связать актуальность со свойственными ему поисками новых средств обогащения
своей поэтической техники - а получается вот что:
И ночь. И снова ветрено и сыро.
И вихри так сшибаются с листвой,
Как будто бы над самой головой
Плывет не лайнер в бездне буревой,
А мечется, как смуглый ангел мира,
Индира Ганди в шубке меховой
(“Газетная тема”, 1971).
И уже почти не действенны попытки вернуться на стезю формотворчества, к
использованию прежнего состава рифм (“Пахло летом, пахло светом...”, 1960;
“На дворе как будто грянул гром...”, 1967; “Разумная связь”, 1970). Такие
стих. конца 1960-х, как аллитерационные “Среди редеющего леса...” и “Черт
Багряныч”, как “Келья летописца” с кольцующими каждый стих парами рифм (“В
келье старец виден еле-еле./ -Отче, чем ты грезишь в недрах ночи?”),
“технические” эксперименты с превращением прозы в стихи (“Мать математика”,
1964; “Проза Есенина”, 1966) - они являются скорее исключениями, нежели
правилом. Редко возникает и необходимое гармоническое равновесие между
музыкой стиха и возвышенным лиризмом, присутствующее, к примеру, в стих.
“Томление” (1962). Причиной тому - метания Мартынова между чисто
“проблемными” эпическими строками и “техничной” лирикой. Однажды они приводят
к прозрению: за молодым поколением русских поэтов не угнаться (“И все, что
только лишь еще/ Хочу сказать, от них я слышу...”- стих. “Свои стихи я
узнаю...”, 1970).
Обособленной в лирике Мартынова 1960-1970-х выглядит тема искусства,
представленная произведениями, до единого интересными. Рефлексию их автора
вызывали и поэтическое творчество как таковое (сонет “Поэзия”, стих. “Рифма”
и “Когда стихотворенье не выходит” 1967-го), и фигуры мастеров отечественного
искусства (“Крест Дидло”, 1968; “баллады” конца 1960-х - начала 1970-х о
земляке и товарище поэта композиторе В.Шебалине, о художниках И.Репине,
Н.Рерихе), и важное значение деятельности русских литераторов (“Явленье
Тютчева”, 1970; “Вздохи Антиоха” и “Законы вкуса”, 1972).
Предперестройка, дав популярность двум блестящим поэтам - Л. Мартынову и Б.
Слуцкому, эту популярность у них отобрала, трагически толкнув этих, до тех
пор ничем не запятнанных людей на выступление против Б. Пастернака во время
скандала с "Доктором Живаго". Мартынов остается одним из крупнейших русских
поэтов XX века. Ему удалось создать большее, чем хорошие стихи,- он создал
свою интонацию.
Я закричал ей: я видел вас когда-то,
Хотя я вас и никогда не видел,
Но тем не менее я видел вас сегодня,
Хотя сегодня я не видел вас!
Если бы Мартынов написал только эти четыре строки, его интонация была бы уже
бессмертна.
Такова необычная творческая судьба Мартынова, поэта, лучшая лирика которого
была написана во времена, обязывающие к героическому эпосу, а худшие стихи -
в период нового поэтического бума в России.
Для лирического героя Мартынова характерны демократизм, презрение к дутым
авторитетам и раболепию, желание взять на себя ответственность за всё
происходящее в мире. Стихи Мартынова носят характер размышлений, поэтическая
мысль подаётся в обобщённо-аллегорических и афористических формах и
закреплена игрой словесных и звуковых ассоциаций. С 50-х годов развёртывается
работа Мартынова как поэта-переводчика (сборник "Поэты разных стран", 1964).
Стихи Мартынова переведены на многие иностранные языки. Награжден 2 орденами,
а также медалями.
Литература:
1.      Стихотворения и поэмы, т. 1-2, М., 1965; Гиперболы, М., 1972.
2.      Огнев В., Лирика Л. Мартынова, в его книге: Поэзия и современность,
М., 1961;
3.      Урбан А., Грядущим днем, "Звезда", 1964, № 10;
4.      Дементьев В. В., Леонид Мартынов, Поэт и время, М., 1971.
5.      Михайлов А. Связь времен. - Вопросы литературы, 1966, №6;
6.      Залыгин С. Поэт. - Литературное обозрение, 1984, №7;
7.      Поварцов С. Над рекой Тишиной. Молодые годы Леонида Мартынова. Омск,
1988
8.      Русские писатели и поэты. Краткий биографический словарь. Москва, 2000.
9.      Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-
Москва, "Полифакт", 1995.