Каталог :: Литература : русская

Реферат: Мой Пушкин

Ростовский колледж связи и информатики

Мой Пушкин

Творческая работа студента группы ТР-11К Терель Руслана посвященная 200-летию со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина 1999г.

К ***

Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Как мимолетное веденье, Как гений чистой красоты. В томленьях грусти безнадежной, В тревогах шумной суеты, Звучал мне долго голос нежный, Твои небесные черты. Шли годы. Бурь порыв мятежный Рассвет мятежный Рассеял прежние мечты, И я забыл твой голос нежный, Твои небесные черты. В глуши, во мраке заточенья Тянулись тихо дни мои Без божества, без вдохновенья, Без слез, без жизни, без любви. Душе настало пробужденье: И вот опять явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты. И сердце бьется в упоенье, И для него воскресли вновь И божество и вдохновенье, И жизнь, и слезы и любовь. Считается, что стихотворенье «К***» посвящено Ане Петровне Керн (1800 – 1879). Пушкин впервые познакомился с Керн в Петер­бурге, в доме Олениных, в начале 1819 года. Уже тогда поэт был очарован ее красотой и обаянием. После этой встречи прошло шесть лет, и Пушкин вновь увидел Керн летом 1825 года, когда она гостила в Тригорском у своей тетки П. А. Осиповой. Неожи­данный приезд Анны Петровны Керн всколыхнул в поэте почти угаснувшее и забытое чувство. В обстановке однообразной и тягостной, хотя и насыщенной творческой работой, Михайловской ссылки появление Керн вызвало «пробуждение» в душе поэта. Он вновь ощутил полноту жизни, радость творческого вдохнове­ния, упоение и волнение страсти, любви. Незадолго до отъезда Керн Пушкин написал стихотворение; «Я помню чудное мгно­венье...», которое сам и вручил ей вместе с экземпляром одной из первых глав «Евгения Онегина». Вот как описывает это А. П. Керн в своих воспоминаниях: «На другой день я должна была уехать в Ригу вместе с сестрою Анной Николаевной Вульф. Он пришел утром и на прощанье принес мне экземпляр 2-й главы «Онегина» в неразрезанных листках, между которых я нашла вчетверо сложенный почтовый лист бумаги со стихами: Я помню чудное мгновенье,— и проч. и проч. Когда я сбиралась спрягать о шкатулку поэтический подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; насилу выпросила я их опять: что у него промельк­нуло тогда в голове, не знаю. Стихи эти я сообщила тогда барону Дельвигу, который их поместил в своих «Северных цветах». Михаил Иванович Глинка сделал на них прекрасную музыку», (А. С. Пушкин в воспоминаниях своих современников. – М., 1974.— Т.I. – С. 387). Это колебание Пушкина, вручать или не вручать «»поэтический подарок», не случайно. Он как бы предвидел, что стихи эти будут приняты за посвященные А. П. Керн. Так и произошло, хотя само лирическое чувство предельно обобщено и не предполагает никакой нарочитой конкретизации. Стихотворение начинается с воспоминания о дорогом и пре­красном образе, на всю жизнь вошедшем в сознание поэта. Это глубоко сокровенное, затаенное воспоминание согрето таким тре­петным и горячим, незатухающим чувством, что мы невольно и незаметно приобщаемся к этому благоговейному преклонению перед святыней красоты: Я помню чудное мгновенье. Передо мной явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гении чистой красоты. «Я помню чудное мгновенье...», «Я помню...». Музыка стиха завораживает. Не сразу, но все явственнее слышится что-то хорошо знакомое. Но что? Да, конечно, письмо Татьяны, где она изливает «тоску волнуемой души» в бесхитростных, идущих из самого сердца признаниях: И в это самое мгновенье Не ты ли, милое виденье, В прозрачной темноте мелькнул... «Письмо Татьяны к Онегину», да и вся третья глава «Евгения Онегина» написаны в 1824 году, за несколько месяцев до новой встречи с Керн. И, как знать, не оно ли, это письмо, подсказало Пушкину первые строки его стихотворения? И дело не в том, к кому обращена «песнь любви». Важен не сам адресат послания, а то состояние беззаветной влюбленности, свежести и чистоты чувства, то пробуждение и волнение души, которые вызвали к жизни это почти молитвенное признание (не случайно «милое виденье» мелькнуло перед Татьяной в то самое мгновенье, когда она «молитвой услаждала тоску волнуемой души»). Конечно, если считать, как это предписывает традиция, что стихотворение «К***» посвящено конкретной женщине, именно Анне Петровне Керн, наше сравнение с письмом Татьяны «хрома­ет». Но в том-то и дело, что встреча с Керн послужила для Пушки­на только поэтическим импульсом, только непосредственным сти­мулом для выражения того высокого состояния души, того востор­га, счастья, умиления, которое испытывал в это «чудное мгновенье» поэт. Иными словами, если вспомнить, как Пушкин описывает приход творческого вдохновения в стихотворении «Осень», в сердце поэта поэзия уже пробудилась, душа уже «стеснилась» «лирическим волненьем» и только искала предмета, повода, выхо­да, чтобы «излиться наконец свободным проявленьем». Лирическое напряжение, необычайный подъем всех творческих сил, страстное томление души ждали только дуновения, только «мимолетного виденья», чтобы эти струны зазвучали, разрешились мажорным, жизнеутверждающим гимном о всепобеждающей силе любви. Самый поэтический образ «гения чистой красоты» заимство­ван Пушкиным у В. А. жуковского, из его стихотворения «Лалла Рук» (1821): Ах! не с нами обитает Гении чистой красоты; Лишь порой он навещает Нас с небесной высоты... Но Пушкин наполняет этот образ иным, реальным и земным содержанием. У Жуковского это чудесное, бесплотное, небесное видение. У Пушкина это облик земной женщины, явившейся перед поэтом во всем блеске и очаровании своей красоты. Вместе с тем «гений чистой красоты» — это не только и не столько А. П. Керн, но и обобщенный образ идеальной, прекрасной женщины. Последующие строфы стихотворения автобиографичны, но эмоциональная тональность не утрачивается, не снижается. Пуш­кин вспоминает годы петербургской жизни, прошедшие «в том­леньях грусти безнадежной, в тревогах шумной суеты», воссоздает иной настрой чувств в период южной ссылки («Бурь порыв мя­тежный рассеял прежние мечты»), говорит о «мраке заточенья» Михайловской ссылки, о тягостных днях, проведенных «в глуши»: Без божества, без вдохновенья, Без слез, без жизни, без любви. В этих строфах движение поэтической мысли идет более слож­ным путем. Здесь не просто воспоминание, воспроизведение былых, пережитых впечатлений. В памяти поэта «милые черты», «небес­ные черты» не стираются, «голос нежный» все так же, может быть, только чуть более приглушенно, звучит в душе. Гармониче­ская умиротворенность достигается задушевностью интонации, меланхолическими раздумьями о днях, прожитых «без божества, без вдохновенья». Своего рода музыкальным рефреном звучит дважды повторенный эпитет «голос нежный», рифмы внешне непритязательны («нежный — мятежный», «вдохновенья — зато­ченья»), но и они полны гармонии, песенности, романсовости стиха. Но вдруг эта гармония взрывается. Тихая нежность уступает место бурной страсти. Вновь возрождение чувств в душе поэта, вновь прилив жизненных сил, вновь приход творческого вдохно­вения: Душе настало пробужденье: И вот опять явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты. И сердце бьется в упоенье, И для него воскресли вновь И божество, и вдохновенье, И жизнь, и слезы, и любовь. Те же самые слова звучат с необычайной энергией, эмоцио­нальным подъемом, напоминающим знаменитый гимн Вальсннгама из «Пира во время чумы»: Есть упоение в бою, И бездны мрачной на краю... Только там чувство упоения опасностью, всем тем, что «гибелью грозит». В пушкинском стихотворении упоение всепоглощающей любовью, упоение красотой любимой женщины, что уже само по себе приносит ни с чем не сравнимое счастье, блаженство. Без любви нет жизни, нет «божества», нет «вдохновенья». Мы видим, что в стихотворении Пушкина любовная тема не­разрывно сочетается с философскими раздумьями поэта о своей собственной жизни, о радости бытия, о приливе творческих сил в чудные и редкие мгновения встречи с чарующей красотой. Покоряющая сила пушкинского стихотворения, согретого горячим человеческим чувством, трепетным лиризмом,— в его эмоциональ­ной взволнованности, проникновенной страстности. Явление «гения чистой красоты» внушило поэту и целомудренное восхище­ние, и упоение любовью, и просветленное вдохновение.