Каталог :: Литература : русская

Реферат: Николай Гумилев

НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ: ЛИЦО И МАСКИ
Начало XX века было отмечено высоким и чрезвычайно ярким взлетом поэзии, что,
по контрасту с сумрачными надсоновско-апухтинскими годами, казалось
преисполненным новизны, дерзости и праздничности. В.Брюсов, А.Блок,
З.Гиппиус, А.Белый, Вяч.Ива­нов, Ф.Сологуб, М.Волошин, И.Северянин,
К.Бальмонт, а рядом с ними целая россыпь малых и средних звезд, прочертивших
заметный след в истории литературы... Среди них и предстояло появиться
Гу­милеву. Не удивительно, что первая его книга «Путь конквистадо­ров»
(1905), да и вторая, «Романтические цветы» (1908), прошли по­чти
незамеченными, если, правда, не считать, что их мгновенно оце­нил как
многообещающие строгий и прозорливый В. Брюсов. Впрочем, и третий сборник,
«Жемчуга» (1910), не принес известности. Однако по прошествии нескольких
десятилетий даже его ранние и действи­тельно несовершенные книги читаются со
все возрастающим чита­тельским любопытством, а историками литературы — с не
менее острым научным интересом: ведь так или иначе, а в них вырабатыва­ла и
находила себя новая литературная эпоха, названная впослед­ствии Серебряным
веком.
Николай Степанович Гумилев родился в Кронштадте 3 (15) апре­ля 1886 года в
семье корабельного врача. Однако детских впечатле­ний об этой морской
крепости у него не было, так как в возрасте полутора месяцев он оказался в
Царском Селе, куда отец, Степан (Стефан) Яковлевич, выйдя в отставку, перевез
свою семью. Крон­штадт — это, скорее, определенный символ, как бы
предзнаменова­ние будущей судьбы поэта, отданной странствиям по морям и
континентам. Море вообще напоминало о себе разными знаками: крестил его
протоиерей Кронштадтской Александро-Невской церкви, так что не исключено, что
в самой купели была толика морской влаги; крест­ным отцом был адмирал Лев
Иванович Львов, дядя поэта по матери. Прапрадед Гумилева участвовал в
сражении под Очаковом. Прадед также был воином — участвовал в сражении под
Аустерлицем.
Царское Село, где прошло детство и отрочество будущего поэта, сыграло в его
жизни огромную роль. Там все дышало поэзией, гени­ем Пушкина, а в гимназии
директорствовал тоже поэт — Иннокен­тий Анненский. Там же произошла и встреча
с гимназисткой Аней Горенко — будущей Анной Ахматовой.
Немалую роль сыграли и имения с их традиционным русским пейзажем и барским
бытом — Поповка (по Николаевской, ныне Октябрьской, железной дороге), где
прошли счастливых десять дет­ских лет, и — особенно — Слепнево.
Немногочисленные у Гумилева стихи, посвященные русской природе, навеяны
именно этими места­ми. Сейчас недалеко от Бежецка есть мемориальный «Дом
семьи Гумилевых», перевезенный из Слепнева.
Но помимо Царского Села и усадебных мест было в отрочестве Гумилева еще одно
сильнейшее впечатление. Это — Кавказ, куда семья переехала в 1900 году.
Правда, пребывание на Кавказе и учеба в тифлисской гимназии оказались
недолгими, однако два с лишним года для подростка — срок огромный. Легко
предположить, что бу­дущая яркая декоративность, свойственная автору «Чужого
неба» и африканских стихов, получила первоначальный толчок на улицах старого
Тифлиса, в живописных долинах и ущельях кавказских гор.
Тифлис был городом, где появилось в печати первое стихотворе­ние Гумилева,
опубликованное в газете «Тифлисский листок» 8 сен­тября 1902 года, «Я в лес
бежал из городов...»)
Стихотворение это интересно сейчас, пожалуй, лишь тем, что можно судить о
возможном круге чтения гим­назиста Гумилева, а главное, о первоначальных
поэтических воздей­ствиях, испытанных им в ранней юности. Если же судить еще по
некоторым стихам, то испытал он и заметное воздействие К. Баль­монта, слава
которого как раз в годы гумилевской юности вошла в свой головокружительный
зенит[1].
По сохранившимся юношеским стихам видно, что Гумилев в ту пору тяготел к
романтической поэзии. Возможно, он подумывал уже и о сборнике, о чем говорит
«Посвящение сборнику "Горы и уще­лья"», состоящее из трех взаимосвязанных
стихотворений. «Люблю я чудный горный вид...», «Люблю над пропастью
глухой...» и «В горах мне люб и Божий свет...». Стихи крайне подражательны,
переполне­ны ходячими романтическими штампами и представляют сейчас ин­терес
лишь чисто биографический.
В 1903 году семья Гумилевых вернулась в Царское Село. Теперь повзрослевший
гимназист мог более сознательно оценить и воспри­нять литературные традиции,
связанные с этим священным для рус­ской поэзии местом. На отдельных его
стихах тех лет можно заме­тить отсветы южных романтических поэм Пушкина — в
особеннос­ти «Цыган».
Он поступил в седьмой класс Николаевской царскосельской гим­назии — той
самой, где директорствовал поэт Иннокентий Аннен­ский.
Иннокентий Анненский, по-видимому, оказал известное влия­ние на направление
поэтического развития Гумилева. Впрочем, когда Гумилев появился, после
Тифлиса, в 1903 году в царскосельской гим­назии, отношения между ними, надо
думать, были вполне «иерархи­ческими»: гимназист седьмого класса, с одной
стороны, директор гимназии — с другой. Учился Гумилев плохо, окончил
гимназичес­кий курс лишь в двадцать лет. В 1905 году он сумел издать сборник
стихов «Путь конквистадоров», который подарил Анненскому со сти­хотворной
надписью.
Стихи Гумилев писал постоянно, много и охотно. В отличие от опытов
«тифлисского» периода с их расплывчато-расслабленной инто­нацией, подчас
карикатурно повторявшей бальмонтовскую грациоз­ность, появилось мужественное,
волевое начало, которое сделается потом неотъемлемой приметой гумилевской
лирики.
Ему шел двадца­тый год, а он все еще учился в гимназии. Вот почему
понадобилась маска, роль, грим, а вместе с ними и прочие элементы звонкого
ро­мантического репертуара. Он брал из этого реквизита просто напрокат, но
потом кое-что так и пристало к нему, в том числе актерство, любовь к позе, к
риску, приключениям.
В этой, казалось бы, чисто индивидуальной, психологической черте сказывалась
не только горячка юности, но — опосредованным обра­зом — сама атмосфера
девятисотых годов, не вся, разумеется, атмо­сфера, уже темневшая к
приближавшейся грозе 1905 года. Пора первоначального формирования Гумилева
была временем расцвета русского декаданса. Ставя в центре мира свою личность,
поэт-декадент был склонен к крайнему индивидуализму, к эпатажу, к броскому и
демонстративному подчеркиванию своей неповтори­мой индивидуальности — даже в
одежде, в быту, в поведении. Отсю­да — преднамеренное стремление к дозе, к
созданию и использова­нию маски, к разного рода бутафории.
Эпоха накануне цусимской катастрофы, а затем революции 1905 года и ее
поражения была по сути своей и героична и трагична: она оказалась чревата
глубочайшими социальными переменами.
Юный Гумилев, судя по «Пути конквистадоров», а также и по второй его книге —
«Романтические цветы» (1908), был далек от по­нимания социально-политической
действительности, но у него не было также и каких-либо контактов с
современной ему литературной жиз­нью, с декадентскими кругами, с религиозно-
философскими круж­ками, чрезвычайно многочисленными и модными в ту пору.
Так или иначе, но вполне в духе времени и в соответствии с собственной
натурой он создал маску — маску «конквистадора в панцире железном».
И если нет полдневных слов звездам,
Тогда я сам мечту свою создам...
                                 («Я конквистадор в панцире железном...»)
В 1906 году Гумилев наконец окончил гимназию. Муза дальних странствий,
манившая его еще в детстве за кронштадтский горизонт, помогла ему, хотя и
ненадолго, всего на одно лето, уйти в морское плаванье, поскольку по
настоянию отца он поступил в Морской кор­пус. По неизвестным причинам отец,
однако, переменил свое реше­ние, предложив сыну сменить корпус на
университет. Но вместо того, чтобы оказаться в стенах Петровских коллегий,
Гумилев, по-видимо­му по собственному настоянию, уезжает во Францию, где
слушает в Сорбонне лекции по французской литературе. О его жизни в Пари­же
нам известно очень мало. Из немногочисленных сохранившихся от той поры писем
ясно, что в Париже, если иметь в виду литератур­ные знакомства, он чувствовал
себя достаточно одиноким, но поэти­ческой и художественной жизнью Франции и
России, в особенности символистами и разного рода возникавшими модернистскими
груп­пами, интересовался постоянно.
Так в его стихи вошла действительность, — действительность, правда,
экзотическая, но зато невыдуманная, имеющая конкретную территорию и
определенное место на географической карте. Таким образом, Гумилев свою
мечту, вычитанную из книг, превратил в ре­альность. Природа, например,
отказала ему в красоте, но, вопреки ее несправедливости, он стал мужественным
«конквистадо­ром» и намеревался обязательно стать прекрасным поэтом;
обстоятельства замкнули его в маленькой кре­пости, расположенной в Маркизовой
луже, на плоском острове Котлин, а потом — в игрушечном Царском Селе, но —
опять-таки во­преки всему — он оказался в Африке, в Судане, в Абиссинии, в
Египте, на медлительных водах фараонова Нила...
Интерес Гумилева к Востоку не был поверхностным, а с годами приобретал все
более серьезный характер. Первая поездка в Египет и Судан, предпринятая
тайком и с некоторым риском, оказалась лишь начальным утолением столь
жад­ного интереса. Зимой 1909—1910 года он вновь отправился в Абисси­нию, на
этот раз в составе экспедиции, организованной академиком, В. Радловым, и
теперь у него проявился исследовательский интерес, он собирал и изучал
абиссинский фольклор, послуживший затем ос­новой для циклов «Абиссинских
песен».
В 1908 году Гумилев вернулся в Россию. Первое его пребывание за границей,
безусловно, принесло ему большую пользу. Поэт не только обогатил свой опыт
«восточными» впечатлениями, сыгравши­ми затем большую роль в развитии его
личности и творчества и ока­завшимися очень важными для дальнейшего развития
«ориенталистской» темы, столь характерной для всей его лирики, но и — об этом
также надо упомянуть — неожиданно проявил себя как деятельный организатор.
Дело в том, что в Париже он сумел выпустить несколь­ко номеров журнала,
названного им «Сириус». Журнальчик был кро­хотный и прекратился на третьем
номере.
Весной 1910 года Гумилев женится на Анне Горенко, которой уже через два года
предстояло стать автором книги «Вечер», подпи­санной псевдонимом Анна
Ахматова.
В том же году у него выходит и новая, третья по счету, книга, «Жемчуга».
«Жемчуга» не открыли собою нового периода в творчестве Гу­милева, их значение
состоит в том, что они завершили первый пери­од. Дату их появления, 1910 год,
можно считать окончанием поры ученичества, которая, несмотря на
значительность пройденного пути, сильно затянулась. Поэт был уже в
«лермонтовском» возрасте, и, надо думать, ощущение надвинувшегося
критического рубежа его тревожило. Ему уже угрожала судьба сотен и сотен
безвестных по­этов, уныло и аккуратно перепевавших поэтические банальности.
Но Гумилев был художником большой и целеустремленной  воли, он очень верно,
точно и, главное, вовремя осознал наиболее плодотворные возможности своего
развития.
И в какой-то момент, где-то к 1910 году, уже в период «Жемчугов» и на
переходе к «Чужому небу», Гумилев, работавший над со­бою и стихом с
исключительной методичностью, целеустремленнос­тью и сознательной
аналитичностью, трезво прислушивавшийся к внутреннему голосу своего
призвания, по-видимому, окончательно понял, в чем состоит его художническое
предназначение и какова должна быть его роль в современном поэтическом
процессе.
Однако в появившейся в 1912 году книге «Чужое небо» новые черты выразились
еще слабо. Хотя именно эта книга обычно счита­ется первым по-настоящему
акмеистическим выступлением, на са­мом деле она имела отчетливо выраженный
переходный характер. Сборник вышел, как сказано, в 1912 году и, естественно,
включал в себя произведения, не только в большинстве своем не следовавшие еще
принципам «школы», но в значительной степени как раз те, что были тесно
связаны с характерными приметами первого периода творчества Гумилева.
В «Чужом небе», помимо отмеченных выше формальных нов­шеств, есть мотивы,
которым предстояло развиваться в дальнейшем творчестве и определить
своеобразие художественного мира Гуми­лева и его поэтического облика. В
частности, в этой книге он насто­ятельно утверждает трагическую разделенность
всего сущего на две контрастные стихии. Небо и земля, добро и зло, красота и
уродство даны здесь в чисто романтическом противостоянии. Мир — расколо­тое
двуединство. Привкус горечи и тревоги, смятенности и ненадеж­ности всего
сущего — один из существенных лирико-трагедийных аспектов его книги.
Следующая книга, уже упоминавшийся «Колчан», вышла в 1916 го­ду — в самый
разгар Первой мировой войны. Верный своим убежде­ниям, выполняя
патриотический долг, Гумилев уже в августе 1914 года становится добровольцем
лейб-гвардии уланского полка и прикла­дывает максимум усилий, чтобы попасть
на фронт, в действующую армию. В армии он служил в конной разведке.
Одновременно Гумилев писал корреспонденции в газету «Биржевые ведомости» — он
был «соб­ственным корреспондентом» этого популярного тогда печатного орга­на.
Эти корреспонденции стали основой документальной книги «За­писки
кавалериста». Все сослуживцы отмечали исключительную храб­рость Гумилева,
словно бы не ведавшего, что такое чувство страха. Вскоре он не только получил
первый офицерский чин, но и был награжден двумя Георгиевскими крестами. С
получением офицер­ского звания Гумилев был переведен в Пятый гусарский
Александ­рийский полк.
Но «Колчан» состоит отнюдь не только из военных стихов, более того, война
занимает в книге сравнительно мало места, возможно, из-за того, что военные
впечатления и переживания исключительно полно отразились в «Записках
кавалериста».
В биографическом смысле причиной такого перелома могла быть и война, которая,
по-видимому, все меньше казалась Гумилеву «эк­зотичной», а также личная драма
(дело шло к разводу с Анной Ахма­товой), но в какой-то степени и полный отрыв
от питавшей прежде его стих и дух «реальной экзотики»: вместо любимой Африки
и Мор­ских путешествий — тяжкие будни войны, длившейся уже третий год.
Характерно, что эволюция самого Гумилева в годы 1915—1917 совершалась в
сторону, заметно отдалявшую его от «манифестационного» акмеизма. Стихи,
писавшиеся в те годы, составили, как уже было сказано, книгу «Костер» (1918).
Она интересна, помимо отхода от акмеистических догм, появлением в его
творчестве «русской темы», почти неожиданной, если вспомнить слова Блока об
«иностранности» поэзии Гумилева.
В том же году состоялся его развод с Анной Ахматовой. Гумилев женился на Анне
Николаевне Энгельгардт. Петроградская, заключи­тельная, полоса его жизни
оказалась, при всей ее непродолжитель­ности (всего три года), чрезвычайно
интенсивной — ив творческом, и в литературно-практическом смысле. Он с
головою уходит в лите­ратурную жизнь тех лет.
Деятельность Гумилева в 1918—1921 годах в Петрограде была не только
плодотворной, но и разнообразной. Помимо создания много­численных переводов,
а также активной работы в издательстве «Все­мирная литература» он выступает с
лекциями в самых различных аудиториях — в том числе перед моряками и
красноармейцами. Со­хранились свидетельства, что он прочитал (в Институте
истории ис­кусств) четыре лекции о Блоке. Отношения между Блоком и Гумилевым,
которых разделяли принципиальные расхождения, никогда не были близки­ми,
однако в годы совместной работы в издательстве «Всемирная литература» их
творческое и человеческое общение было взаимно заинтересованным и
невраждебным.
Последней прижизненной книгой, подготовленной Гумилевым, но вышедшей уже
после его гибели, был «Огненный столп». Поэт включил в нее не все из своих
произведений, написанных в 1918— 1921 годах. Как уже говорилось, стихи об
Африке он обособил в однотемной книге «Шатер». Стихи «Шатра», в принципе,
мало до­бавляют к нашим представлениям о поэте, но удивительная в своем
постоянстве сила любви к экзотическому континенту выразилась здесь во весь
размах его зрелого таланта.
«Огненный столп» по праву считается вершинным достижением Гумилева как поэта.
Это книга глубоких и в поэтическом отношении совершенных стихов, занимающих
высокое и почетное место в ис­тории нашей поэзии.
Каждый поэт приходит к пониманию мира по-своему. У Гумилева такое познание и
понимание началось со странных и поначалу непонятных для него самого поисков
некоей подлинной — духовной, извечной — родины. При всем обилии впечатлений,
которые давали путешествия, и чувстве радости, переполнявшей его сердце,
когда он видел новые земли, его в то же время мучило странное беспокой­ство:
оно проистекало оттого, что жажда оказывалась постоянно не­утоленной, словно
некий рок, трагический и всевластный, гнал и гнал его по планете, не давая
остановиться. Самое радостное и счаст­ливое ощущение для Гумилева, ради
которого он, кажется, мог бы пожертвовать всем, — это вид удаляющейся гавани,
когда полоска воды становится все шире и шире. Его поэтический мир на
ред­кость живописен, исполнен экспрессии, воли и жизнелюбия. Путе­шественник
по экзотическим странам, он в своей поэзии любил пыш­ное внутреннее и внешнее
убранство, не боясь едва ли не «бароч­ной» словесной нарядности, что странным
образом, но вполне органично и чисто по-гумилевски сочеталось у него с
«классицисти­ческой» строгостью всего внутреннего чертежа стихотворения, с
выверенностью, продуманностью и стройностью форм.
Гибель настигла поэта в самом начале его нового и, по-видимо­му, высочайшего
поэтического взлета. Он был арестован 3 августа 1921 года по обвинению в
участии в контрреволюционном заговоре и членстве в Петроградской боевой
организации, возглавленной В. Н. Таганцевым, и через несколько недель
расстрелян. Новейшие исследо­вания показали, что дело ПБО было сфабриковано.
Поэт погиб, поэзия осталась жива. После многих десятилетий насильственного
забвения она не только вернулась к своим новым читателям, но и заняла
достойное место в истории нашей литерату­ры.
В историко-литературной памяти Гумилев прочно связан с ак­меизмом —
поэтической группой, новаторски раздвинувшей возмож­ности поэтического слова,
но гораздо важнее, что сегодня мы читаем эти стихи с тем живым волнением и
радостью, какие доставляет только подлинное искусство.
     
[1] На книге К.Бальмонта «Будем как солнце» (М., 1903), пода­ренной Гумилевым М.Д.Поляковой (см. № 8), сохранилась дарствен­ная надпись: «...от искренно преданного друга, соперника Бальмонта, Н. Гумилева», и ниже два стихотворения, исполненные восторжен­ного отношения к Бальмонту: Гордый Бальмонт для солнца пропел свои песни, Гармоничнее шелеста ранней травы, Но безумный не знал, что Вы ярче, прелестней... Дева Солнца, воспетая мной, — это Вы. Н. Гумилев