Каталог :: Литература : русская

Реферат: Письмо к Н. В. Гоголю

        Письмо к Н. В. Гоголю
                   <15 июля н. с. 1847 г. Зальцбрунн >.                   
Вы только отчасти правы, увидав в моей статье рассер­женного человека
этот эпитет слишком слаб и нежен для выражения того состояния, в какое привело
меня чтение Ва­шей книги. Но Вы вовсе не правы, приписавши это Вашим
действительно не совсем лестным отзывам о почитателях Вашего таланта. Нет, тут
была причина белее важная. Оскорбленное чувство самолюбия еще можно перенести,
и у меня достало бы ума промолчать об этом предмете, если б все дело
заключалось только в нем; но нельзя перенести оскорбленного чувства истины,
человеческого достоинства; нельзя умолчать, когда под покровом религии и
защитою кнута проповедуют ложь и безнравственность как истину и добродетель.
Да, я любил Вас со всею страстью, с какою человек, кровно связанный со своею
страною, может любить ее на­дежду, честь, славу, одного из великих вождей ее на
пути сознания, развития, прогресса. И Вы имели основательную причину, хотя на
минуту выйти из спокойного состояния духа, потерявши право на такую любовь.
Говорю это не по­тому, чтобы я считал любовь мою наградою великого талан­та, а
потому, что, в этом отношении, представляю не одно, а множество лиц, из которых
ни Вы, ни я не видали самого большего числа и которые, в свою очередь, тоже
никогда не видали Вас. Я не в состоянии дать Вам ни малейшего поня­тия о том
негодовании, которое возбудила Ваша книга во всех благородных сердцах, ни о том
вопле дикой радости, который издали, при появлении ее, все враги Ваши — и не
литературные (Чичиковы, Ноздревы, Городничие и т. п.), и литературные, которых
имена Вам известны. Вы сами ви­дите хорошо, что от Вашей книги отступились даже
люди, по-видимому, одного духа с ее духом. Если б она и была написана
вследствие глубоко искреннего убеждения, и тогда бы она должна была произвести
на публику то же впечатле­ние. И если ее принимали все (за исключением немногих
лю­дей, которых надо видеть и знать, чтоб не обрадоваться их одобрению) за
хитрую, но чересчур перетоненную проделку для достижения небесным путем чисто
земных целей — в этом виноваты только Вы. И это нисколько не удивительно, а
удивительно то, что Вы находите это удивительным. Я ду­маю, это оттого, что Вы
глубоко знаете Россию только как художник, а не как мыслящий человек, роль
которого Вы так неудачно приняли на себя в своей фантастической кни­ге. И это
не потому, чтоб Вы не были мыслящим челове­ком, а потому, что Вы столько уже
лет привыкли смотреть на Россию из Вашего прекрасного далека, а ведь
известно, что ничего нет легче, как издалека видеть предметы такими, какими нам
хочется их видеть; потому, что Вы, в этом пре­красном далеке, живете
совершенно чуждым ему, в самом себе, внутри себя, или в однообразии кружка,
одинаково с Вами настроенного и бессильного противиться Вашему на него влиянию.
Поэтому Вы не заметили, что Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в
аскетизме, не в пиэтизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей
нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молит­вы (довольно она
твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства,
столько веков потерян­ного в грязи и неволе, права и законы, сообразные не с
уче­нием церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по
возможности, их выполнение. А вместо этого она представляет собою ужасное
зрелище страны, где люди тор­гуют людьми, не имея на это и того оправдания,
каким лу­каво пользуются американские плантаторы, утверждая, что негр — не
человек; страны, где люди сами себя называют не именами, а кличками: 
Ваньками, Стешками, Васьками, Па­лашками; страны, где, наконец, нет не
только никаких га­рантий для личности, чести и собственности, но нет даже и
полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров
и грабителей. Самые живые, со­временные национальные вопросы в России теперь:
уничто­жение крепостного права, отменение телесного наказания, введение, по
возможности, строгого выполнения, хотя тех законов, которые уже есть. Это
чувствует даже само прави­тельство (которое хорошо знает, что делают помещики
со своими крестьянами и сколько последние ежегодно режут первых), что
доказывается его робкими и бесплодными по­лумерами в пользу белых негров и
комическим заменением однохвостого кнута треххвостою плетью. Вот вопросы,
кото­рыми тревожно занята Россия в ее апатическом полусне! И в это-то время
великий писатель, который своими дивно-художественными, глубоко-истинными
творениями так мо­гущественно содействовал самосознанию России, давши ей
возможность взглянуть на себя самое как будто в зеркале,— является с книгою, в
которой во имя Христа и церкви учит варвара-помещика наживать от крестьян
больше денег, ру­гая их неумытыми рылами!.. И это не должно было
привести меня в негодование?.. Да если бы Вы обнаружили покуше­ние на мою
жизнь, и тогда бы я не более возненавидел Вас за эти позорные строки... И после
этого Вы хотите, чтобы верили искренности направления Вашей книги? Нет, если бы
Вы действительно преисполнились истиною Христова, а не дьяволова учения,—
совсем не то написали бы Вы Ва­шему адепту из помещиков. Вы написали бы ему,
что так как его крестьяне — его братья во Христе, а как брат не мо­жет быть
рабом своего брата, то он и должен или дать им свободу, или хоть, по крайней
мере, пользоваться их тру­дами как можно льготнее для них, сознавая себя, в
глубине своей совести, в ложном в отношении к ним положении. А выражение: 
ах ты неумытое рыло! да у какого Ноздрева, какого Собакевича подслушали Вы
его, чтобы передать миру как великое открытие в пользу и назидание русских
мужи­ков, которые, и без того, потому и не умываются, что, пове­рив своим
барам, сами себя не считают за людей? А Ваше понятие о национальном русском
суде и расправе, идеал ко­торого нашли Вы в словах глупой бабы в повести
Пушкина, и по разуму которой должно пороть и правого и виноватого? Да это и так
у нас делается в частую, хотя чаще всего порют только правого, если ему нечем
откупиться от преступле­ния — быть без вины виноватым! И такая-то книга могла
быть результатом трудного внутреннего процесса, высокого духовного
просветления!.. Не может быть!.. Или Вы больны, и Вам надо спешить лечиться,
или — не смею досказать моей мысли...
Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обску­рантизма и мракобесия,
панегирист татарских нравов — что Вы делаете?.. Взгляните себе под ноги: ведь
Вы стоите над бездною... Что Вы подобное учение опираете на православ­ную
церковь — это я еще понимаю: она всегда была опорою кнута и угодницей
деспотизма; но Христа-то зачем Вы при­мешали тут? Что Вы нашли общего между ним
и какою-ни­будь, а тем более православною церковью? Он первый воз­вестил людям
учение свободы, равенства и братства и мученичест- вом запечатлел, утвердил
истину своего учения. И оно только до тех пор и было спасением людей,
пока не органи­зовалось в церковь и не приняло за основание принципа
ор­тодоксии. Церковь же явилась иерархией, стало быть, поборницею неравенства,
льстецом власти, врагом и гонительни­цею братства между людьми,— чем и
продолжает быть до сих пор. Но смысл учения Христова открыт философским
движением прошлого века. И вот почему какой-нибудь Вольтер, орудием насмешки
потушивший в Европе костры фанатизма и невежества, конечно, больше сын Христа,
плоть от плоти его и кость от костей его, нежели все Ваши попы, архиереи,
митрополиты и патриархи, восточные и западные. Неужели Вы этого не знаете? А
ведь все это теперь вовсе не новость для всякого гимназиста.
А потому, неужели Вы, автор «Ревизора» и «Мертвых душ», неужели Вы искренно, от
души, пропели гимн гнус­ному русскому духовенству, поставив его неизмеримо выше
духовенства католического? Положим, Вы не знаете, что второе когда-то было
чем-то, между тем как первое никогда ничем не было, кроме как слугою и рабом
светской власти; но неужели же и в самом деле Вы не знаете, что наше
духо­венство находится во всеобщем презрении у русского обще­ства и русского
народа? Про кого русский народ рассказы­вает похабную сказку? Про попа,
попадью, попову дочь и попова работника. Кого русский народ называет: дурья
по­рода, колуханы, жеребцы? — Попов. Не есть ли поп на Руси, для всех
русских, представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства? И
будто всего этого Вы не знаете? Странно! По-Вашему, русский народ — самый
ре­лигиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиэтизм, благоговение,
страх божий. А русский человек произ­носит имя божие, почесывая себе задницу.
Он говорит об об­разе: годитсямолиться, не годится
горшки покрывать. Приглядитесь пристальнее, и Вы увидите, что это по натуре
своей глубоко атеистический народ. В нем еще много суеверия­, но нет и следа
религиозности. Суеверие проходит с успехами цивилизации; но религиозность часто
уживается и с ними: живой пример Франция, где и теперь много иск­ренних,
фанатических католиков между людьми просвещен­ными и образованными и где
многие, отложившись от хри­стианства, все еще упорно стоят за какого-то бога.
Русский народ не таков: мистическая экзальтация вовсе не в его на­туре; у него
слишком много для этого здравого смысла, ясности и положительности в уме: и вот
в этом-то, может быть, и заключается огромность исторических судеб его в
будущем. Религиозность не привилась в нем даже к духо­венству; ибо несколько
отдельных, исключительных лично­стей, отличавшихся тихою, холодною,
аскетическою созерцательностию,— ничего не доказывают. Большинство же нашего
духовенства всегда отличалось только толстыми брю­хами, теологическим
педантизмом да диким невежеством. Его грех обвинить в религиозной нетерпимости
и фанатизме; его скорее можно похвалить за образцовый индифферентизм в деле
веры. Религиозность проявилась у нас только в рас­кольнических сектах столь
противоположных, по духу своему, массе народа и столь ничтожных перед нею
числительно.
Не буду распространяться о Вашем дифирамбе любовной связи русского народа с его
владыками. Скажу прямо: этот дифирамб ни в ком не встретил себе сочувствия и
уронил Вас в глазах даже людей, в других отношениях очень близ­ких к Вам по их
направлению. Что касается до меня, лич­но, предоставляю Вашей совести упиваться
созерцанием бо­жественной красоты самодержавия (оно покойно, да, гово­рят, и
выгодно для Вас); только продолжайте благоразумно созерцать ее из Вашего 
прекрасного далека: вблизи-то она не так красива и не так безопасна...
Замечу только одно: когда европейцем, особенно католиком, овладевает
религиоз­ный дух — он делается обличителем неправой власти, по­добно еврейским
пророкам, обличавшим в беззаконии силь­ных земли. У нас же наоборот, постигнет
человека (даже по­рядочного) болезнь, известная у врачей-психиатров под име­нем
religiosa mania (религиозная мания), он тотчас же земному богу подкурит больше,
чем небесному, да еще так хватит через край, что тот и хотел бы наградить его
за рабское усердие, да видит, что этим окомпрометировал бы себя в глазах
общества... Бе­стия наш брат, русский человек!..
Вспомнил я еще, что в Вашей книге Вы утверждаете как великую и неоспоримую
истину, будто простому народу гра­мота не только не полезна, но положительно
вредна. Что сказать Вам на это? Да простит Вас Ваш византийский бог за эту
византийскую мысль, если только, передавши ее бу­маге, Вы не знали, что
творили...
«Но, может быть,— скажете Вы мне,— положим, что я заблуждался, и все мои
мысли ложь; но почему ж отнимают у меня право заблуждаться и не хотят верить
искренности моих заблуждений?» — Потому, отвечаю я Вам, что подоб­ное
направление в России давно уже не новость. Даже еще недавно оно было вполне
исчерпано Бурачком с братиею. Конечно, в Вашей книге больше ума и даже
таланта (хотя того и другого не очень богато в ней), чем в их сочинениях;
зато они развили общее им с Вами учение с большей энергиею и большею
последовательностию, смело дошли до его последних результатов, все отдали
византийскому богу, ни­чего не оставили сатане; тогда как Вы, желая поставить
по свече тому и другому, впали в противоречия, отстаивали, например, Пушкина,
литературу и театр, которые с Вашей точки зрения, если б только Вы имели
добросовестность быть последовательным, нисколько не могут служить к
спа­сению души, но много могут служить к ее погибели. Чья же голова могла
переварить мысль о тожественности Гоголя с Бурачком? Вы слишком высоко
поставили себя во мнении русской публики, чтобы она могла верить в Вас
искренно­сти подобных убеждений. Что кажется естественным в глуп­цах, то не
может казаться таким в гениальном человеке. Не­которые остановились было на
мысли, что Ваша книга есть плод умственного расстройства, близкого к
положительному сумасшествию. Но они скоро отступились от такого заклю­чения:
ясно, что книга писалась не день, не неделю, не ме­сяц, а может быть год, два
или три; в ней есть связь; сквозь небрежное изложение проглядывает
обдуманность, а гимны властям предержащим хорошо устраивают земное положе­ние
набожного автора. Вот почему распространился в Петер­бурге слух, будто Вы
написали эту книгу с целию попасть в наставники к сыну наследника. Еще прежде
этого в Петер­бурге сделалось известным Ваше письмо к Уварову, где Вы
говорите с огорчением, что Вашим сочинениям в России дают превратный толк,
затем обнаруживаете недовольство своими прежними произведениями и объявляете,
что только тогда останетесь довольны своими сочинениями, когда тот, кто и т.
д. Теперь судите сами: можно ли удивляться тому, что Ваша книга уронила Вас в
глазах публики и как писа­теля и, еще больше, как человека?
Вы, сколько я вижу, не совсем хорошо понимаете рус­скую публику. Ее характер
определяется положением рус­ского общества, в котором кипят и рвутся наружу
свежие силы, но, сдавленные тяжелым гнетом, не находя исхода, производят
только уныние, тоску, апатию. Только в одной литературе, несмотря на
татарскую цензуру, есть еще жизнь и движение вперед. Вот почему звание
писателя у нас так почтенно, почему у нас так легок литературный успех, даже
при маленьком таланте. Титло поэта, звание литератора у нас давно уже затмило
мишуру эполет и разноцветных мун­диров. И вот почему у нас в особенности
награждается об­щим вниманием всякое так называемое либеральное направ­ление,
даже и при бедности таланта, и почему так скоро падает популярность великих
поэтов, искренно или неиск­ренно отдающих себя в услужение православию,
самодержа­вию и народности. Разительный пример — Пушкин, кото­рому стоило
написать только два-три верноподданнических стихотворения и надеть камер-
юнкерскую ливрею, чтобы вдруг лишиться народной любви. И Вы сильно
ошибаетесь, если не шутя думаете, что Ваша книга пала не от ее дурного
направления, а от резкости истин, будто бы высказанных Вами всем и каждому.
Положим, Вы могли это думать о пи­шущей братии, но публика-то как могла
попасть в эту кате­горию? Неужели в «Ревизоре» и «Мертвых душах» Вы ме­нее
резко, с меньшею истиною и талантом, и менее горькие правды высказали ей? И
она, действительно, осердилась на Вас до бешенства, но «Ревизор» и «Мертвые
души» от этого не пали, тогда как Ваша последняя книга позорно провали­лась
сквозь землю. И публика тут права: она видит в рус­ских писателях своих
единственных вождей, защитников и спасителей от мрака самодержавия,
православия и народно­сти и потому, всегда готовая простить писателю плохую
книгу, никогда не прощает ему зловредной книги. Это пока­зывает, сколько
лежит в нашем обществе, хотя еще и в за­родыше, свежего, здорового чутья; и
это же показывает, что у него есть будущность. Если Вы любите Россию,
порадуй­тесь вместе со мною падению Вашей книги!..
Не без некоторого чувства самодовольства скажу Вам, что мне кажется, что я
немного знаю русскую публику. Ваша книга испугала меня возможностию дурного
влияния  на правительство, на цензуру, но не на публику. Когда про­несся в
Петербурге слух, что правительство хочет напеча­тать Вашу книгу в числе
многих тысяч экземпляров и про­давать ее по самой низкой цене, мои друзья
приуныли, но я тогда же сказал им, что несмотря ни на что книга не будет
иметь успеха и о ней скоро забудут. И действительно, она теперь памятнее всем
статьями о ней, нежели сама собою. Да у русского человека глубок, хотя и не
развит еще ин­стинкт истины!
Ваше обращение, пожалуй, могло быть и искренно. Но мысль — довести о нем до
сведения публики — была самая несчастная. Времена наивного благочестия давно
уже про­шли и для нашего общества. Оно уже понимает, что молить­ся везде все
равно и что в Иерусалиме ищут Христа только люди, или никогда не носившие его в
груди своей, или поте­рявшие его. Кто способен страдать при виде чужого
страда­ния, кому тяжко зрелище угнетения чуждых ему людей,— тот носит Христа в
груди своей и тому незачем ходить пеш­ком в Иерусалим. Смирение, проповедуемое
Вами, во-пер­вых, не ново, а во-вторых, отзывается, с одной стороны, страшною
гордостью, а с другой — самым позорным униже­нием своего человеческого
достоинства. Мысль сделаться каким-то абстрактным совершенством, стать выше
всех сми­рением может быть плодом только или гордости, или слабо­умия, и в
обоих случаях ведет неизбежно к лицемерию, хан­жеству, китаизму. И при этом Вы
позволили себе цинически грязно выражаться не только о других (это было бы
только невежливо), но и о самом себе — это уже гадко, потому что если человек,
бьющий своего ближнего по щекам, возбуж­дает негодование, то человек, бьющий по
щекам самого себя, возбуждает презрение. Нет! Вы только омрачены, а не
про­светлены; Вы не поняли ни духа, ни формы христианства нашего времени. Не
истиной христианского учения, а болез­ненною боязнью смерти, черта и ада веет
от Вашей книги. И что за язык, что за фразы! «Дрянь и тряпка стал теперь
всяк человек». Неужели Вы думаете, что сказать всяк, вме­сто
всякий, значит выразиться библейски? Какая это вели­кая истина, что когда
человек весь отдается лжи, его остав­ляют ум и талант! Не будь на Вашей книге
выставлено Ва­шего имени и будь из нее выключены те места, где Вы гово­рите о
самом себе как о писателе, кто бы подумал, что эта надутая и неопрятная шумиха
слов и фраз — произведение пера автора «Ревизора» и «Мертвых душ»?
Что же касается до меня лично, повторяю Вам: Вы ошиб­лись, сочтя статью мою
выражением досады за Ваш отзыв обо мне как об одном из Ваших критиков. Если б
только это рассердило меня, я только об этом и отозвался бы с досадою, а обо
всем остальном выразился бы спокойно и беспристраст­но. А это правда, что Ваш
отзыв о Ваших почитателях вдвойне нехорош. Я понимаю необходимость иногда
щелк­нуть глупца, который своими похвалами, своим восторгом ко мне только
делает меня смешным; но и эта необходи­мость тяжела, потому что как-то
по-человечески неловко даже за ложную любовь платить враждою. Но Вы имели в
виду людей если не с отменным умом, то все же и не глуп­цов. Эти люди в своем
удивлении к Вашим творениям наде­лали, гложет быть, гораздо больше восторженных
восклица­ний, нежели сколько высказали о них дела; но все же их энтузиазм к Вам
выходит из такого чистого и благородного источника, что Вам вовсе не следовало
бы выдавать их голо­вою общим их и Вашим врагам, да еще вдобавок обвинить их в
намерении дать какой-то предосудительный толк Ва­шим сочинениям. Вы, конечно,
сделали это по увлечению главною мыслию Вашей книги и по неосмотрительности, а
Вяземский, этот князь в аристократии и холоп в литературе, развил Вашу мысль и
напечатал на Ваших почитателей (ста­ло быть, на меня всех больше) чистый донос.
Он это сде­лал, вероятно, в благодарность Вам за то, что Вы его, пло­хого
рифмоплета, произвели в великие поэты, кажется, сколько я помню, за его 
«вялый, влачащийся по земле стих». Все это нехорошо! А что Вы только ожидали
време­ни, когда Вам можно будет отдать справедливость и почи­тателям Вашего
таланта (отдавши ее с гордым смирением Вашим врагам), этого я не знал, не мог,
да, признаться, и не захотел бы знать. Передо мною была Ваша книга, а не Ваши
намерения. Я читал и перечитывал ее сто раз, и все-таки не нашел в ней ничего,
кроме того, что в ней есть, а то, что в ней есть, глубоко возмутило и оскорбило
мою душу.
Если б я дал полную волю моему чувству, письмо это скоро бы превратилось в
толстую тетрадь. Я никогда не ду­мал писать к Вам об этом предмете, хотя и
мучительно же­лал этого и, хотя Вы всем и каждому печатно дали право писать к
Вам без церемоний, имея в виду одну правду. Живя в России, я не мог бы этого
сделать, ибо тамошние Шпекины распечатывают чужие письма не из одного личного
удоволь­ствия, но и по долгу службы, ради доносов. Но нынешним   летом
начинающаяся чахотка прогнала меня за границу и N переслал мне Ваше письмо в
Зальцбрунн, откуда я сегодня же еду с Ан<ненковым> в Париж через
Франкфурт-на-Майне. Неожиданное получение Вашего письма дало мне возможность
высказать Вам все, что лежало у меня на душе против Вас по поводу Вашей книги.
Я не умею говорить впо­ловину, не умею хитрить: это не в моей натуре. Пусть Вы
или само время докажет мне, что я ошибался в моих о Вас заключениях — я первый
порадуюсь этому, но не раскаюсь в том, что сказал Вам. Тут дело идет не о моей
или Вашей личности, а о предмете, который гораздо выше не только меня, но даже
и Вас: тут дело идет об истине, о русском об­ществе, о России. И вот мое
последнее, заключительное сло­во: если Вы имели несчастие с гордым смирением
отречься от Ваших истинно великих произведений, то теперь Вам должно с
искренним смирением отречься от последней Ва­шей книги и тяжкий грех ее издания
в свет искупить но­выми творениями, которые напомнили бы Ваши прежние.
     Залъцбрунн 15-го июля н. с. 1847-го года.
         Использованная литература
     В.Белинский - Статьи и рецензии, М., 1971 г.