Каталог :: История

Реферат: Герцен, Чернышевский и крестьянский социализм

Герцен, Чернышевский и крестьянский вопрос.
Введение
В 40-х годах XIX века на арену политической борьбы в России, сменяя
дворянских революционеров, выступи­ли революционеры из разночинной
интеллигенции. Это знаменовало собой тот огромный исторического значе­ния
факт, что революционная инициатива переходила из рук передовых представителей
дворянства в руки рево­люционных демократов, выражавших настроение основ­ных
масс трудящихся, то есть прежде всего крестьянства, кровно заинтересованного
в устранении крепостного права и в расчистке пути для свободного развития
капи­талистических отношений.
Экономической основой такого перемещения револю­ционной инициативы от
идеологов одного класса к идео­логам другого класса было развитие
производительных сил, товарных отношений, развитие капитализма в стране.
В 40—60-е годы Россия переживала тяжелый и острый кризис крепостнической
системы. Старые обще­ственные производственные отношения пришли в острое
противоречие с развивающимися производительными си­лами; в недрах старого
общества вырастали новые про­изводительные силы: в рамках феодализма
складывался и развивался капитализм. Это был переломный период в истории
России.
Рост крестьянских волнений, убийства помещиков, захват крестьянами имений –
всё это было настолько очевидным выражением кризиса крепостнической системы и
расшатывало устои царизма, что даже самые заядлые крепостники признавали
необходимость отмены крепост­ного права.
Таким образом, в рамках феодально-крепостнических общественных отношений в
России складывались новые, капиталистические отношения. Эти отношения
задержи­вались крепостниками, не желавшими отказаться от своих прав и
привилегий. Поскольку помещики-крепостники опирались на свое государство, на
царское прави­тельство, то борьба против крепостничества неизбежно смыкалась
с борьбой против царизма и его идеологии.
Отсюда понятно, почему главным вопросом идеологи­ческой борьбы 40—60-х годов
XIX века был тот же во­прос о крепостном праве. Все прогрессивные силы
рус­ского общества в этот период сосредоточили свое внима­ние на задачах
коренного общественного преобразова­ния России.
Революционно-демократические и материалистиче­ские теория были направлены на
обоснование необходи­мости отмены крепостного права. Деятельность передо­вых
русских естествоиспытателей также объективно способствовала подъему
революционной инициативы общества.
Значительное влияние на воспитание революционе­ров 40—60-х годов имели
революции 1848 года во Франции, Германии и Италии. Русские революционеры с
жадностью следили за опытом революционной борьбы во всех странах мира,
изучали и воспринимали его применительно к условиям исторического развития
России.  Зачинателями нового этапа освободительного движе­ния в России и
новой эпохи в развитии русской обще­ственной мысли выступили в 40-х годах XIX
века Бе­линский и Герцен, Огарев и Петрашевский. Завершили этот
этап—исторически и логически—Чернышевский и Добролюбов и их соратники.
                               А. И. Герцен                               
       ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ФИЛОСОФСКИЕ ВЗГЛЯДЫ А. И. ГЕРЦЕНА       
Революционная деятельность Александра Ивановича Гер­цена и его яркое
литературно-философское творчество явились одной из самых славных страниц в
истории российского осво­бодительного движения и русской демократической
культуры.
А. И. Герцен, наряду с Н. П. Огаревым и В. Г. Белинским, выступил во второй
четверти XIX в. как великий мыслитель-материалист, революционер и демократ,
пламенный борец против самодержавно-крепостнического строя.
В условиях кризиса крепостного строя в России и раз­горевшейся классовой
борьбы крестьянства против помещиков революционно-демократическая идеология и
материалистиче­ская философия Герцена, Белинского и их соратников была
могучим орудием борьбы против господствовавшей реакцион­но-крепостнической
идеологии, консервативной идеологии по-мещичье-буржуазного либерализма и
различных форм идеали­стического мировоззрения.
А. И. Герцен, вышедший из помещичьей среды и принад­лежавший к поколению
дворянских революционеров, был про­должателем лучших традиций борьбы против
крепостничества и царизма, в особенности традиций А. Н. Радищева и
декабри­стов. Но Герцен не остался на уровне своих предшественни­ков и
учителей — дворянских революционеров — и с 40-х го­дов, несмотря на некоторые
колебания и либеральные иллю­зии, начал переходить на революционно-
демократические позиции.
               А. И. Герцен был одним из тех выдающихся мыслителей               
и деятелей революционной демократии XIX в., труды которых явились высшим
достижением домарксистской общественно-политической и философской мысли; они
обогатили сокровищ­ницу русской и мировой культуры, приумножили духовное
величие и славу русского народа.
     ВАЖНЕЙШИЕ ЭТАПЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ А. И. ГЕРЦЕНА. ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ
                           ВОЗЗРЕНИЯ А. И. ГЕРЦЕНА                           
Александр Иванович Герцен родился 6 апреля 1812 г. в Москве, в дворянской
семье. Первоначальное образование он получил в доме отца.
                          Среди воспитателей Герцена были преподаватель русского
языка и литературы, студент И. Протопопов, который привил Герцену любовь к
русской литературе, и преподаватель фран­цузского языка, бывший якобинец
Бушо, внушавший Герцену
симпатии к революции.
Но ни чтение книг, ни идеи якобинцев не оставили в созна­нии Герцена такого
глубокого следа, как жизнь и борьба русского народа после Отечественной войны
1812 г. и револю­ционные события на Западе в это время.
Формирование миросозерцания Герцена в детстве и юности происходило в
обстановке вызванного Отечественной войной 1812 г. могучего подъема
патриотического самосознания рус­ского народа. «Рассказы о пожаре Москвы, о
Бородинском сражении, о Березине, о взятии Парижа были моею колыбель­ной
песнью, детскими сказками, моей Илиадой и Одиссеей»,— вспоминал впоследствии
Герцен.
Решающее влияние на формирование мировоззрения Гер­цена оказало восстание
декабристов. Вскоре после 14 декабря 1825 г. и жестокой расправы царизма с
декабристами А. И. Герцен и его друг Н. П. Огарев на Воробьевых горах, под
Москвой, дали клятву отдать свою жизнь борьбе за дело, начатое декабристами.
Герцен писал: «14 декабря, действи­тельно, открыло новую фазу нашему
политическому воспита­нию... эти люди разбудили душу у нового поколения —
повязка спала с его глаз»2.
В юношеские годы Герцен воспитывался на передовых идеях русской и
западноевропейской литературы. Он увлекался произведениями французских
просветителей XVIII в.— Вольтера, Руссо, Дидро. Его привлекала их
антифеодальная и гуманистическая направленность. Но прежде всего он идей­но
рос и воспитывался на творениях русских писателей — Пуш­кина, Грибоедова,
Рылеева, в сочинениях которых ярко прояви­лись антикрепостническая и
антицаристская революционные тенденции. Особенно большую роль в формировании
мировоз­зрения Герцена играли революционные антикрепостнические идеи
Радищева, традиции которого были продолжены и раз­виты декабристами и
Пушкиным.
18-ти лет Герцен поступает в Москов­ский Университет на естественный факультет—и
тут начи­нается его первое философское увлечение, пробуждение фи­лософских
запросов — под влиянием известного нам шеллин­гианца проф. Павлова. Еще до
этого Герцен (вместе с Огаре-    $9 вым) увлекался Шиллером, о котором он во
все годы и во все периоды творчества вспоминает с энтузиазмом. И от Шиллера и
позже от Шеллинга Герцен вбирал в себя этиче­ский идеализм, философский подход
к пониманию природы и человека, — а в то же время и основные черты секулярной
мысли. Герцен рос религиозным ребенком; он сам свидетель­ствует об этом, в
своих воспоминаниях. «В первой молодости, пишет он5), я часто
увлекался вольтерианизмом, любил на­смешку и иронию, но не помню, чтобы
когда-нибудь я взял в руки Евангелие с холодным чувством». Церковная жизнь
проходила, однако, мимо юного Герцена^, не затраги­вая, его души, но
религиозный строй его души не погас, а позже, под влиянием его невесты, Н. А.
Захарьиной, расцвел очень ярко_)
В эпоху студенчества Герцен свел знакомство с рядом та­лантливых студентов; у
него образовался кружок, параллель­ный кружку Станкевича, но отличавшийся от
него социально-политическими интересами. Герцен в то же время усердно занимался
в университете; при окончании его, он представил сочинение (о системе
Коперника), однако, не был удостоен золотой медали по причине того, что в
сочинении было «слиш­ком много философии»'/По выходе из университета, Герцен
продолжал научные занятия, но неожиданно был арестован. Когда арестовали его
друга Огарева (за близость к студен­там, обвиненным в пении революционной
песни), то у Огаре­ва нашли письма Герцена—достаточно острые и сильные, и
Герцена тоже арестовали (1834-ый год). После продолжи­тельного пребывания под
арестом, Герцен был присужден к высылке из Москвы—сначала в Пермь, потом в
Вятку, а через два года — ближе к Москве, в г. Владимир. Высылка окончательно
закрепила его оппозицию тогдашнему строю России, но на эти же годы падает яркое
развитие романа с его будущей женой — Н. А. Захарьиной. Она была по натуре
очень религиозна и даже склонна к мистицизму (тоже вне-церковному, в духе
романтической религиозности эпохи). Своей религиозной экзальтацией она
пробудила родственные движения у Герцена, и кое-что из этого периода осталось у
Герцена на всю жизнь. Замечательная переписка Герцена (в годы его высылки)
справедливо была названа «одним из самых замечательных памятников русского
романтизма»7). В это же время очень ярко стал развиваться
литературный талант Герцена.
Когда (в 1836-ом году) Герцену было разрешено вернуть­ся в Москву, куда он
приехал уже женатым, он сразу занял выдающееся положение среди самых ярких
людей этого «за­мечательного десятилетия», по удачному выражению Аннен­кова.
В это именно время Герцен стал заниматься изучением Гегеля; благодаря знанию
немецкого языка, а, главное, бла­годаря хорошей философской подготовке,
Герцен лучше и глубже других усвоил основные принципы философии Геге­ля.^ Из
Москвы он переехал в Петербург, но пребывание "здесь было скоро прервано (он
был обвинен в распростране­нии неблагоприятных для правительства слухов);
Герцена перевели в Новгород. Уже в то время Герцен стал усиленно добиваться
разрешения выехать за границу; когда он попал туда, то оставался там уже до
конца жизни. Еще до отъезда из России Герцен пережил много тяжелого (у него
умерло трое детей, и это отразилось очень остро не только в общем настроении
Герцена, но внесло трещину в его гегелианский «панлогизм»), но все же он ехал
за границу с большими ожи­даниями. Романтический радикализм этой эпохи лучше
все­го характеризуется одной фразой, позднее высказанной Гер­ценом: «слово
«республика», писал он впоследствии о своем переезде за границу, имело тогда
для меня нравственный смысл». Действительно с понятием республики было
связано у Герцена (и. конечно, не у него одного) пред­ставление не только об
определенном политическом строе, но еще больше—о наступлении, если не
идеального, то, во вся­ком случае, стоящего на пути к идеалу социального
строя. Собственно, уже в это время у Герцена ясно выступает примат
социального момента в его радикализме;
хотя всю жизнь Герцен занимался политикой, но политика имела для него
инструментальное значение. Герцен ) ехал в Западную Европу с глубокой верой в
нее, в ее смелое [ и искреннее стремление к установлению социального идеала Но
как только он попал за границу, в душу его стали забираться мучительные
сомнения, которые стали постепенно раз­растаться—особенно, когда вспыхнула
революция 1848-го года. Герцен поспешил из Италии, где он был в это время, в
Париж. Весть о революции чрезвычайно взволновала Гер­цена, уже порывавшего с
сентиментальной идеализацией За­падной Европы8), но когда Герцен
попал в Париж и пережил там июньские дни, им овладело глубокое отвращение к
евро­пейской буржуазии, которое довело Герцена до отчаяния,— он почувствовал
себя «на краю нравственной гибели»9). Это был последний удар по
всему тому, чем жил Герцен в своем романтическом идеализме. Надо иметь в виду,
что еще в на­чале 40-ых годов Герцен отошел от религиозного мировоззре­ния,
которое расцвело у него в период ссылки под влиянием невесты. Правда, некоторые
элементы христианской веры, особенно серьезное отношение к Евангелию,
сохранились у Герцена на всю жизнь101; мы увидим дальше, что
решающие основы его позднейшего мировоззрения до конца определя­лись
христианскими идеями. Тем не менее, Герцен отошел по существу от религиозного
мировоззрения и всецело принял построения атеистического натурализма. Прочным и
устой­чивым оказался только этический идеализм, но он был тес­нейшим образом
связан с принципиальным имманентизмом, со всецелым погружением в мир
«посюсторонний». Именно потому социально-политический радикализм стал
единствен­ным выражением этического идеализма Герцена. Этот этиче­ский идеализм
— мы это увидим дальше подробнее — не имел теперь под собою никакого
принципиального основания и держался всецело на утопической вере в прогресс и
западно­европейскую борьбу за свободу и социальную правду. Вот почему крушение
веры в Западную Европу привело Герцена «на край нравственной гибели» и
). Отказаться совершенно от веры в идеал и его правду значило для Герцена
утерять всякий смысл в личной и исторической жизни; от «нравственной гибели»
его спасла, по собственному признанию, «вера в Россию». Творческие силы Герцена
уходили в страстное обличение духовного строя, духовного мира Западной Евро­пы,
— ив его часто придирчивой критике Западной Европы с особенной силой зазвучал,
рядом с требованиями мораль­ного идеала, эстетический мотив. Этот мотив—мы
увидим это подробнее дальше — всегда звучал в душе Герце­на, но его борьба с
мещанством Западной Европы, его страстное обличение моральной ограниченности и
духов­ного ничтожества мещанства определялись, главным образом, именно
эстетическим отвращением. В этом пункте Герцен тоже глубочайше связан с целым
рядом русских мыслителей, — прежде всего, с Гоголем, а затем — К. Леонтьевым,
Н. К. Михайловским, отчасти Достоевским, в новейшее вре­мя—Бердяевым. В Европе
ныне, по выражению Герцена, «распоряжается всем купец»; подмена духовных
ценностей ценностями коммерческого характера есть для Герцена, мировоззрение
которого отныне принимает трагический отпечаток. Ему все же нужно верить во
что-либо большое и светлое.
                            Община и социализм                            
Центральной проблемой жизни и творчества Герцена была историческая общность и
раз­личность судеб России и Западной Европы. Какие-то грани этой проблемы
отразились в творчестве русских мыслителей XVIII и нача­ла XIX в. Но она
приобрела новый и острый смысл, ког­да, с одной стороны, в Западной Европе
укрепился капи­тализм и народились социалистические идеи, а с дру­гой—в
России назрел кризис феодально-крепостнического строя н встал вопрос о
«выборе пути». Герцен с особой яркостью и неповторимым своеобразием показал,
что вокруг проблемы «Россия и Запад» группируется весь круг вопросов будущего
развития России и русского народа.
Нельзя не согласиться со словами А. Володина: «Рус­ские мыслители самых
разных мировоззрений, но объ­единенные общим беспокойством о будущем своей
стра­ны, проявляют именно в это время предельную ак­тивность в осмыслении
проблемы «Россия и Запад». Амплитуда решений—громадная. Достаточно только
пе­речислить имена некоторых мыслителей, чтобы понять, насколько разнообразен
их ряд: Чаадаев... Гоголь... Бе­линский... Хомяков... Достоевский...
Салтыков-Щедрин... Тютчев... Чернышевский... Писарев... Чичерин... В этом
ряду Герцен—одна из важнейших фигур»'.
Хорошо известен принцип: идеи мыслителей прошло­го надо рассматривать в свете
исторических условий их деятельности, искать в этих идеях не то, чего эти
мысли­тели не дали и объективно не могли дать, а то, что было ново и смело
для своего времени. Герценовский кресть­янский социализм сложился в 50-х
годах, когда человек, чьи помыслы были устремлены к России, не мог видеть в
жизни этой страны тех общественных сил, которые раз­вились через несколько
десятилетий.
Теперь-то нам ясно, что капиталистическое развитие России в тогдашних
конкретных условиях было неизбеж­но, закономерно и прогрессивно. Это был
единственно возможный путь к социализму. Но было бы нелепо тре­бовать, чтобы
так смотрел на дело Герцен в эпоху, когда еще страшной реальностью было
крепостное право, а ра­бочего класса в сколько-нибудь «европейском» смысле
вовсе не существовало. Гуманист и народолюбец, Герцен искал для России какой-
то третий путь, который позво­лил бы ей освободиться от крепостничества и
вместе с тем избежать капитализма и господства буржуазии.
В идейных спорах 40-х годов Герцен выступал как один из вождей западников,
которые, в противовес сла­вянофилам, отстаивали прогрессивность вхождения
Рос­сии в «европейский мир». В 50-е годы Герцен вроде бы меняет фронт: он
говорит об особом пути и особом пред- назначении России. Его публицистика как
бы перекли­кается с прославленными строками Тютчева!
Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить! У ней особенная стать— В
Россию можно только верить.
Но в главном Герцен был далек от тютчевского «по­этического» славянофильства
и еще дальше—от воспе­вания старины и отсталости, чем занимались официаль­ные
монархические славянофилы.
Он видел особое призвание России в том, чтобы соеди­нить западные идеи
социализма с народными основами русской крестьянской общины и показать миру
возмож­ность нового общественного строя без эксплуатации че­ловека человеком.
«Идея социальной революции—идея европейская. Из этого не следует, что именно
западные народы более способны ее осуществить» '. Так писал Гер­цен в 1854 г.
Залогом русской социальной революции он считал крестьянскую общину,
отсутствие развитой частной соб­ственности крестьян на землю, традиции
коллективиз­ма, взаимопомощи, артельности в русском народе. Эти национальные
особенности он видел и в рабочих, ремес­ленных артелях. Русских рабочих по
психологическому складу он считал теми же крестьянами и полагал, что они
принципиально отличны от западноевропейских. На стихийный общинный социализм
(в других местах он употребляет понятие «коммунизм») возлагал Герцен свои
надежды, противопоставляя его как крепостничеству,
так и капитализму.
Община испокон веков существовала в русской дерев­не, однако до 40-х годов
XIX в. несколько загадочным об­разом почти не привлекала внимания ученых и
писате­лей. Может быть, потому, что она была чем-то абсолют­но органическим,
очевидным и потому незаметным.
Своеобразная честь привлечь к общине внимание рус­ских выпала прусскому
социологу и этнографу Августу Гакстгаузену, который с благословения и с
помощью цар­ского правительства совершил в 1843 г. большое путеше­ствие по
России, итогом которого явился изданный в Германии трехтомный труд
«Исследование внутреннего состояния народной жизни и в особенности сельских
учреждений России» (1847—1852 гг.) '. Здесь-то Гакстгаузен и «открыл» общину,
объявив ее в высшей степени благотворным учреждением, которое способствует
сохра­нению «добрых» патриархальных отношений между кре­стьянами, помещиками
и правительством. Впрочем, не­смотря на сугубый монархизм автора, третий том
труда Гакстгаузена, трактующий вопрос об общине, был все же допущен в Россию
без права перевода на русский язык.
Книга Гакстгаузена пришлась в России ко времени, чем и объясняется ее
необыкновенный общественный резонанс. Реакционные круги, вплоть до правых
славяно­филов, стремились использовать его «открытие» для уве­ковечения
«патриархальных» крепостнических отно­шений. Герцен и другие революционные
демократы, критикуя монархизм и замаскированное крепостничест­во автора,
хотели видеть, независимо от этого, в рус­ской общине прообраз ячейки
социализма. Во второй половине XIX в. сельская община оказалась в центре
дискуссий по вопросам общественного развития Рос­сии.
Общине были присущи элементы демократии, порой защищавшие крестьянскую массу
как от произвола поме­щиков и правительства, так и от нарождавшихся кула­ков-
мироедов. Но в конкретных условиях предреформенной и пореформенной России
община могла стать и ста­ла преимущественно учреждением, в котором
воплоти­лись не социалистические, а феодально-крепостнические отношения.
Прогрессивным во второй половине века мог­ло быть только капиталистическое
развитие, а этому-то развитию община мешала, прикрепляя крестьянина к земле,
препятствуя переливу рабочей силы в промыслы, увековечивая сословную
замкнутость, косность, заби­тость крестьянских масс.
Герцен не мог не видеть многие проявления тенденций капиталистического
развития России. Любопытно. что он иногда называл обуржуазивание дворянства,
со­единение феодальной эксплуатации крестьян с капитали­стической
«распространением начал политической эко­номии». Для Герцена политическая
экономия его време­ни ассоциировалась с именами Мальтуса и Сэя и
пред­ставлялась антигуманной наукой об обогащении немно­гих за счет многих, о
способах эксплуатации труда ка­питалом.
Внедрение «принципов политической экономии» в России он считал гибельным для
народа и надеялся, что ему будет противостоять община, поскольку «ее
экономи­ческий принцип—полная противоположность... положе­нию Мальтюса ': она
предоставляет каждому без исклю­чения место за своим столом»2.
Жестокому, антигуман­ному капитализму Герцен стремился противопоставить
патриархальную гуманность русского сельского «мира», где все бедны, но с голоду
человек не умрет, если у сосе­дей есть чем поделиться с ним.
Герцен бесчисленное число раз объяснял, что он по­нимает под русским
социализмом. В одном из самых яр­ких мест он говорит; «Мы русским
социализмом называ­ем тот социализм, который идет от земли и крестьян­ского
быта, от фактического надела и существующего передела полей, от общинного
владения и общинного управлення,— и идет вместе с работничьей артелью
навстре­чу той экономической справедливости, к которой стре­мится
социализм вообще и которую подтверждает нау­ка»3. В этой статье
Герцен в нескольких ярких фразах показывает пути зарождения и формирования
социали­стических идей в России и место в этом процессе Чер­нышевского, который
тогда был уже в Сибири, па ка­торге.
Из цитаты видно, что Герцен считал важнейшим «со­циалистическим» элементом
общины отсутствие безус­ловной частной собственности на землю (постоянный
пе­редел земли в общине по размерам семьи). К сельской общине он присоединяет
и промысловую артель. Нако­нец, он указывает, что принципы социализма
подтверж­даются наукой, но конечно же не буржуазной политиче­ской экономией
его времени. Какую именно науку имел здесь в виду Герцен, мы не знаем.
Теория, которая действительно стремилась соединить науку с социализмом, уже
существовала, но Герцен не мог принять ее основ­ных положений.
                            Н. Г. Чернышевский                            
Николай Гаврилович Чернышевский (1828—1889) был сыном священника в Саратове.
Отец предназначал его к духовной карьере, но, видя исключитель­ные способности
своего сына, дал ему домашнее (очень тща­тельное) воспитание, и только когда
ему исполнилось 16 лет, отдал его прямо в старший класс духовной семинарии.
Чер­нышевский поражал и учителей, и товарищей огромными зна­ниями—он знал очень
хорошо все новые языки, а также латинский, греческий и еврейский. Начитанность
его была совершенно исключительной и резко выделяла его из среды товарищей. По
окончании семинарии, Чернышевский не по­ступил в Духовную Академию,—он, с
согласия родителей, пошел в Петербургский Университет (18-ти лет) на
историко-филологический факультет, каковой и кончил через четыре года. Уже в
студенческие годы оформились философские и ' социально-политические убеждения
Чернышевского; особо надо отметить его вхождение в кружок Иринарха Вве­денского
(1815—1855). которого тогда называли «родона­чальником нигилизма»21.
В кружке Введенского говорили преимущественно на социально-политические, иногда
и фило­софские темы,—и у Чернышевского уже в это время ясно определились его
симпатии к социализму. Чернышевский сле­дил очень внимательно—преимущественно
за французской социалистической мыслью3)- Уже в 1848-ом году он
пишет в своем дневнике, что он стал «решительно партизаном со­циалистов и
коммунистов». В 1849-ом году Чернышевский за­писывает в Дневнике: «Мне кажется,
что я почти решительно принадлежу Гегелю..., я предчувствую, что увлекусь
Геге­лем»,—но очень скоро он записывает там же: «Гегель—раб настоящего
положения вещей, настоящего устройства обще­ства... Его философия—философия,
удаленная от буйных преобразований, от мечтательных дум об утопиях».
Револю­ционное настроение Чернышевского, разраставшееся от изу­чения
социалистических утопий, отбрасывало его от Гегеля. Но в том же 1849-ом году
Чернышевский прочитал «Сущ­ность христианства» Фейербаха; книга не поколебала
пока религиозных взглядов Чернышевского (о его религиозных взглядах см.
дальше), но он продолжал изучать Фейербаха и скоро стал горячим и убежденным
поклонником его антро­пологизма и материалистических его тенденций5
).
Окончив университет, Чернышевский становится учителем гимназии в родном
городе Саратове; в должности этой он пробыл несколько более двух лет, женился
в это время и пе­реехал затем в Петербург, где целиком уходит в журнальную, а
отчасти и научно-философскую работу. Чернышевский вы­держал магистерский
экзамен (по кафедре русской литера­туры) и приступил к писанию магистерской
диссертации на тему об «эстетических отношениях к действительности». Дис­пут
состоялся в университете при большом стечении публики,
зашита была признана удовлетворительной, но, по доносу проф. И. Давыдова
(того самого былого шеллингианца, о ко­тором мы упоминали в главе 1-ой),
министр не утвердил Чернышевского в звании магистра. Теперь выяснено, что
через три года новый министр все же утвердил Чернышевско­го в звании
магистра, но до последнего времени  это оста­валось неизвестным даже близким
родным, — к этому време­ни журналистская деятельность настолько поглощала все
внимание Чернышевского, что он даже родных не осведомил об утверждении его
магистром.
С 1853-го года Чернышевский стал сотрудничать в двух крупных журналах того
времени—«Современнике» и «Отече­ственных Записках», но через некоторое время
сосредоточился целиком в «Современнике»; его статьи за восемь лет заполнили
впоследствии 11 томов его сочинений. Чернышевский очень быстро стал вождем
радикальных и социалистических слоев русского общества. К этому времени
относятся его знаменитые критические очерки, вышедшие потом под общим
названием:
«Очерки гоголевского периода русской литературы» (впервые изданные, как
отдельная книга, уже после смерти Чернышев­ского, в 1892-ом году). К этому же
времени относится боль­шая философская статья Чернышевского:
«Антропологиче­ский принцип в философии»), написанная по поводу фило­софских
очерков П. Л. Лаврова (см. о нем следующую гла­ву) , а также ответ
Чернышевского на критику известного уже нам П. Д. Юркевича. Много писал
Чернышевский по соци­альным и экономическим вопросам. В 1862-ом году
Черны­шевский был арестован (поводом для ареста послужила най­денная при
аресте некоего Ветошникова заметка Герцена:
«мы готовы здесь или в Женеве издавать «Современник» с Чернышевским», —
(«Современник» был в это время закрыт на восемь лет); развитие революционного
движения в России становилось все более значительным, а Чернышевского все
считали его вождем и вдохновителем. Чернышевского суди­ли — более всего за
сочинения его (пропущенные в свое вре­мя цензурой). Суд признал Чернышевского
невиновным в сно­шениях с Герценом, но признал его виновным в составлении
прокламации к крестьянам, и присудил его к каторжным ра­ботам. Приговор суда
произвел самое тяжелое впечатление даже в консервативных кругах, — не говоря
уже о радикаль­ной молодежи. Чернышевский был сослан в Сибирь, в Якут­скую
область, откуда несколько раз, но всегда неудачно, хо­тели устроить его
побег, — чем только ухудшали его положе­ние. Наконец, в 1883-ем году ему было
разрешено вернуться в Европейскую Россию,—ему было назначено жить в
Астра­хани; через шесть лет ему было разрешено переехать в род­ной город
Саратов, но силы Чернышевского уже были на ис­ходе. В октябре 1889-го года он
скончался в Саратове.
Вопрос о том, под какими влияниями сложились фило­софские взгляды
Чернышевского, остается пока недостаточно; ясным. Обычно основным считается
влияние Фейербаха, и  для этого утверждения дает достаточно материала сам
Чернышевский—особенно в письмах и статьях, относящихся ко времени ссылки и ко
времени возвращения из ссылки. В пись­мах к сыновьям от 1887-го года он
писал: «если вы хотите иметь понятие о том, что такое, по моему мнению,
человече­ская природа, узнайте это от единственного мыслителя на­шего
столетия, у которого были совершенно верные, по мо­ему мнению, понятия о
вещах.
Из приведенных слов можно, однако, сделать то заключе­ние, что Чернышевский
очень высоко чтил Фейербаха, но не больше. Мы увидим дальше, что в одном из
основных начал его философии (в защите материализма) Чернышевский, по
справедливому замечанию Массарика), является представителем вульгарного
материализма, — в то время, как материализм у Фейербаха—лишь предельный пункт
его антропологизма "\
Не менее спорным является вопрос о корнях позитивизма у Чернышевского. Массарнк
15' заявляет, что Чернышевский был позитивистом «в духе Конта». Сам
Чернышевский в од­ной из ранних (политических) статей16) писал о
Конте, что «основатель положительной философии—единственной философской
системы, верной научному ду­ху. — один из гениальнейших людей нашего времени».
Прав­да, несколько раньше (в 1848-ом году) Чернышевский в сво­ем Дневнике
решительно высказался против учения Конта о трех периодах в развитии мысли, но
эта запись относилась лишь к 1-му тому «Положительной философии» Конта, —
пос­ле чего Чернышевский читал другие тома. Все-таки приве­денная выше
цитата—очень красноречива. Но вот, в одном письме к сыновьям17) от
1876-го года, Чернышевский пишет:
«есть другая школа, в которой гадкого нет почти ничего, но которая очень
смешна для меня. Это—огюстоконтизм. Югюст Конт, вообразивший себя гением...,
прибавил от себя формулу о трех состояниях мысли,—формулу совершенно
вздорную». Эти слова не позволяют думать, что Чернышев­ский когда-нибудь
увлекался Контом,—между тем, его позитивизм — беря его в существе — стоит вне
сомнения.
Надо признать, что источники взглядов Чернышевского лежали в общей
научно-философской литературе его време­ни,—и прежде всего, в том культе
научности («сциентизме»), который вообще характерен для XIX века. Чернышевский
(как отчасти и Герцен) стоял под влиянием француз­ской духовной жизни,—отсюда
шли те социалистические - веяния, которые захватывали ум и сердце Чернышевского
целиком. Конечно, социально-экономические идеи Чернышев­ского имели ясно
выраженный этический корень18); при­мат этики над «чистой»
научностью чрезвычайно сущест­венно определял духовную установку Чернышевского.
Это была настоящая вера в науку, в ее неограниченные воз­можности, ее
познавательную мощь; это поддерживалось и тем реализмом, который вообще очень
ярко стал проявляться в русской литературе с середины 40-ых годов,— в
противовес «романтизму» «отцов» 19). Под знаком «реализма» шло
вообще развитие русского радикализма, который с наив­ным обожанием тяготел к
естествознанию, как залогу исти­ны и реализма,—во всяком случае, в 50-ые и
60-ые годы. Но было бы неверно думать, что романтизм совершенно вывет­рился у
этого поколения, — под покровом реализма сохрани­лась настоящая и подлинная
романтическая основа. Оттого и «сциентизм» у наших радикалов был наивной верой
в «мощь» науки... Но в последней своей основе этот неугасший романтизм проявил
себя в той «секулярной религиозности»» которая расцветала под покровом реализма
и даже материа­лизма. Справедливо заметил Котляревский, что «культ Фей­ербаха
был для Чернышевского и его единомышленников поэтическим культом с оттенком
религиозности». Справедливо и другое замечание Котляревского7 что «книга
Фейербаха («О сущности христианства») была одной из канонических книг возникшей
в начале Х1Х-го века особой «религии человечества»20). И у
Чернышевского, напри­мер, мы находим все возрастающий культ человека и
человечества.
Религиозная сфера у Чернышевского никогда не знала очень интенсивной жизни,—но,
собственно, никогда и не за­мирала21). Действительно, при развитии у
Чернышевского его позитивистических и материалистических воззрений, он не
только очень долго соблюдает церковные требования, но да­же долго сохраняет
религиозные убеждения. «Что если мы должны ждать новой религии?—писал он в
Дневнике (в 1848-ом году).—У меня волнуется при этом сердце и дрожит душа,—я
хотел бы сохранения прежнего... Я не верю, чтобы было новое, — и жаль, очень
жаль мне было бы расстаться с Иисусом Христом, который так благ, так мил своей
лич­ностью, благой и любящей человечество». Когда Чернышев­ский очень
сознательно стал развивать материалистические взгляды, он, конечно, стал
отходить от религиозных идей, но не остался без предмета религиозного
поклонения, — это был религиозный имманентизм, вера в «святыню жизни», в
«ес­тество», страстная преданность утопической мечте о водворении правды на
земле. В этом отношении очень любопытно стихотворение Некрасова, посвященное
Чернышевскому, под названием «Пророк». Последние стихи читаются так:
                      Его послал Бог гнева и печали                      
                     Рабам земли напомнить о Христе.