Каталог :: Исторические личности

Доклад: Иван Грозный

     Время Ивана Грозного
Время Ивана Грозного давно привлекает к себе внима­ние ученых и беллетристов
необычным в русской истории драматизмом положений и яркостью характеров. В
эпохе Грозного много содержания: бурное детство великого кня­зя; период
светлых реформ и счастливых войн на востоке; ссора с советниками и опалы на
них; опричнина, которая была, в сущности, глубоким государственным
переворо­том; сложный общественный кризис, приведший к опус­тению
государственного центра; тяжелая и неудачная борьба за балтийский берег - вот
главнейшие факты, под­лежащие нашему вниманию в царствование Ивана Гроз­ного.
Но нельзя сказать, чтобы мы хорошо знали эти фак­ты. Материалы для истории
Грозного далеко не полны, и люди, не имевшие с ним прямого знакомства, могут
уди­виться, если узнают, что в биографии Грозного есть годы, даже целые ряды
лет без малейших сведений о его личной жизни и делах.
     Первые годы. Таково прежде всего время его детства и юности. По восьмому
году он остался круглым сиротой и с младшим братом Юрием попал на попечение
бояр, кото­рые питали их «яко иностранных или яко убожайшую чадь», так что
Грозный, по его словам, пострадал «во оде­янии и во алкании». Внешние лишения
сопровождались моральными обидами. Грозный с негодованием вспоми­нал, как
Шуйские вели себя: «Нам бо во юности детства иг­рающе, а князь И. В. Шуйский
сидит на лавке, локтем опершися, отца нашего о постелю ногу положив, к нам же
не преклоняяся». А в официальной обстановке, при наро­де, те же Шуйские по
«чину» низко преклонялися перед маленьким великим князем и тем учили его
двуличию и притворству. Растащив многое из великокняжеского иму­щества, бояре
явились перед мальчиком-государем граби­телями и «изменниками». Ссорясь и
«приходя ратью» друг на друга, бояре не стеснялись оскорблять самого государя,
вламываясь ночью в его палаты и силой вытаскивая от не­го своих врагов. Шуйских
сменял князь Бельский с друзь­ями, Бельского опять сменяли Шуйские, Шуйских
сменя­ли Глинские, а маленький государь смотрел на эту борьбу боярских семей и
партий до тех пор, пока не научился сам насильничать и опаляться, - и «от тех
мест почали бояре от государя страх имети и послушание». Они льстили его дурным
инстинктам, хвалили жестокость его забав, говоря, что из него выйдет храбрый и
мужественный царь, - и из мальчика вышел испорченный и распущенный юноша,
возбуждавший против себя ропот населения. Однако в конце 1546 и начале 1547 г.
этот юноша выступает перед нами с чертами некоторой начитанности и политической
сознательности. В литературно отделанных речах, обра­щенных к митрополиту и
боярам, он заявляет о желании жениться и принять царский венец: «Хочу аз
поискати прежних своих прородителей чинов - и на царство на ве­ликое
княжение хочу сести». Грозный, принимая зенец (1547), является носителем того
идеала, которым, как мы видели, определяла свою миссию его народность; он ищет
царства, а не только великого княжения, и официально до­стигает его в
утвердительной грамоте цареградского патри­арха (1561). И не только в деле о
царском венце, но и во всех своих выступлениях пред духовенством и боярами
мо­лодой царь обнаруживает начитанность и умственную раз­витость: для своего
времени это образованный человек. Раздумывая над тем, откуда могли прийти к
распущенному морально юноше его знания и высшие умственные интере­сы, мы можем
открыть лишь один источник благотворного влияния на Грозного. Это - круг того
митрополита Мака-рия, который в 1542 г. был переведен на московскую ми­трополию
с новгородской архиепископии. С Макарием в Москву перешли его сотрудники по
литературному делу - собирания «великих миней-четьих» - и в их числе
знаме­нитый священник Сильвестр. Сам Макарий пользовался неизменным почитанием
Грозного и имел на него хорошее влияние; а Сильвестр прямо стал временщиком при
Грозном и «владяше обема властми и святительскими и цар­скими, яко же царь и
святитель». Воздействие этих лиц об­ратило Грозного от забав к чтению, к
вопросам богослов­ского знания и политических теорий. Способный и
впечатлительный от природы, Грозный скоро усвоил себе все то, чем питался ум и
возбуждалось чувство передовых мо­сквичей, и сам стал (по выражению одного из
ближайших потомков — князя И. М. Катырева-Ростовского) «муж чюднаго
рассуждения, в науке книжнаго поучения доволен и многоречив зело». Таким
образом, моральное воспита­ние Грозного не соответствовало умственному
образова­нию: душа Грозного была всегда ниже его ума.
     Годы 1550-1564. С совершеннолетием Грозного начи­нается лучший период его
деятельности.Влияние Сильве­стра выразилось, между прочим, в том, что он собрал
око­ло царя особый круг советников, называемый обыкновен­но «избранной радой»
(так именовал его в своем сочине­нии о Грозном кн. Курбский). Это не была ни
«ближняя дума», ни дума вообще, а особая компания бояр, объеди­нившихся в одной
цели овладеть московской политикой и направить ее по-своему. Вспоминая об этой
компании, Грозный раздраженно говорил, что эти бояре «ни единые власти не
оставиша, идеже свои угодники не поставиша». Нет сомнения, что «избранная рада»
пыталась захватить правление в свои руки и укрепить свое влияние на дела ря­дом
постановлений и обычаев, неудобных для московских самодержцев. Состоя,
по-видимому, из потомков удель­ных князей, «княжат», рада вела политику именно
княже­скую и поэтому должна была рано или поздно прийти в острое столкновение с
государем, сознающим свое полно­властие. Столкновения и начались с 1553 г., во
время тяж­кой болезни Грозного, обнаружилось, что рада желала во­царения не
маленького сына Грозного, Димитрия, а двою­родного брата его (Грозного) — князя
Владимира Андрее­вича: «Оттоле бысть вражда велия государю с князем Вла­димиром
Андреевичем (говорит летопись), а в боярях сму­та и мятеж, а царству почала
быти во всем скудость». Пол­ный разрыв царя с радою произошел около 1560 г.,
когда удалены были из Москвы Сильвестр и другой царский лю­бимец А. Адашев. До
тех же пор, в продолжение 12-13 лет, правительственная деятельность Грозного
шла под влия­нием «избранной рады» и отличалась добрыми свойства­ми. В это
время была завоевана Казань (1552), занята Аст­рахань (1556) и были проведены
серьезные реформы.
Завоевание Казани имело громадное значение для на­родной жизни. Казанская
татарская орда связала под своей властью в одно сильное целое сложный
инородческий мир: мордву, черемису, чувашей, вотяков, башкир. Черемисы за
Волгой, на р. Унже и Ветлуге, и мордва за Окой задержива­ли колонизационное
движение Руси на восток; а набеги та­тар и прочих «язык» на русские поселения
страшно вреди­ли им, разоряя хозяйства и уводя в «полон» много русских людей.
Казань была хронической язвой московской жиз­ни, и потому ее взятие стало
народным торжеством, воспе­тым народной песней. После взятия Казани, в
течение все­го 20 лет, она была превращена в большой русский город; в разных
пунктах инородческого Поволжья были поставле­ны укрепленные города как опора
русской власти и рус­ского поселения. Народная масса потянулась, не медля, на
богатые земли Поволжья и в лесные районы среднего Ура­ла. Громадные
пространства ценных земель были замире­ны московской властью и освоены
народным трудом. В этом заключалось значение «Казанского взятия», чутко
угаданное народным умом. Занятие нижней Волги и За­падной Сибири было
естественным последствием уничто­жения того барьера, которым было для русской
колониза­ции Казанское царство.
Одновременно с казанскими походами Грозного шла его внутренняя реформа. Начало
ее связано с торжествен­ным «собором», заседавшим в Москве в 1550—1551 гг. Это
не был земский собор в обычном смысле этого термина. Предание о том, будто бы в
1550 г. Грозный созвал в Моск­ве представительное собрание «всякого чина» из
городов, признается теперь недостоверным. Как показал впервые И. Н. Жданов, в
Москве заседал тогда собор духовенства и боярства по церковным делам и
«земским». На этом собо­ре или с его одобрения в 1550 г. был «исправлен»
Судебник 1497 г., а в 1551 г. был составлен «Стоглав», сборник поста­новлений
канонического характера. Вчитываясь в эти па­мятники и вообще в документы
правительственной дея­тельности тех лет, мы приходим к мысли, что тогда в
Мо­скве был создан целый план перестройки местного управ­ления. «Этот план, —
говорит В. О. Ключевский, — начи­нался срочной ликвидацией тяжб земства с
кормленщика­ми, продолжался пересмотром Судебника с обязательным повсеместным
введением в суд кормленщиков, выборных старост и целовальников и завершался
уставными грамота­ми, отменявшими кормления». Так как примитивная система
кормлений не могла удовлетворять требованиям вре­мени, росту государства и
усложнению общественного по­рядка, то ее решено было заменить иными формами
управления. До отмены кормления в данном месте кормленщи­ков ставили под
контроль общественных выборных, а за­тем и совсем заменяли их органами
самоуправления. Са­моуправление при этом получало два вида: 1) Ведению
вы­борных людей передавались суд и полиция в округе («губе»).
Так бывало обыкновенно в тех местах, где население име­ло разносословный
характер. В губные старосты выбира­лись обыкновенно служилые люди, и им
в помощь дава­лись выборные же целовальники (т. е. присяжные) и дьяк,
составлявшие особое присутствие, «губную избу». Избира­ли вместе все классы
населения. 2) Ведению выборных лю­дей передавались не только суд и 
полиция, но и финансовое управление: сбор податей и ведение
общинного хозяйства. Так бывало обыкновенно в уездах и волостях со сплошным
тяглым населением, где издавна для податного самоуправ­ления существовали 
земские старосты. Когда этим старос­там передавались функции и губного
института (или, что то же, наместничьи), то получалась наиболее полная фор­ма
самоуправления, обнимавшая все стороны земской жизни. Представители такого
самоуправления назывались разно: излюбленные старосты, излюбленные головы,
земские судьи. Отмена кормлений в принципе была решена около 1555 г., и
всем волостям и городам предоставлено было пе­реходить к новому порядку
самоуправления. «Кормленщи­ки» должны были впредь оставаться без «кормов», и
прави­тельству надобны были средства, чтобы чем-либо заменить кормы. Для
получения таких средств было установлено, что города и волости должны за право
самоуправления вносить в государеву казну особый оброк, получивший на­звание
«кормленаго окупа». Он поступал в особые кассы, «казны», получившие
наименование «четвертей» или «че­тей», а бывшие кормленщики получили право на
ежегод­ные «уроки» или жалованье «из чети» и стали называться «четвертчиками».
В связи с реформой местного управления и одновре­менно с ней шли меры,
направленные к организации слу­жилого класса. Служилые люди делились на
«статьи», или разряды. Из общей их массы в 1550 г. была выделена избранная 
тысяча лучших детей боярских и наделена поме­стными землями в окрестностях
Москвы («подмосков­ные»). Так образовался разряд «дворян московских», служивших
по «московскому списку». Остальные служили «с городов» и назывались детьми
боярскими «дворными» и «городовыми» (позднее «дворянами» и «детьми
боярски­ми»). В 1550-х гг. был установлен порядок дворянской службы (устроены
«сотни» под начальством «голов»); была определена норма службы с вотчин и
поместий (с каждых 100 четвертей или полудесятин «доброй» земли «человек на
коне в доспехе»); было регламентировано местничество. Словом, был внесен
известный порядок в жизнь, службу и хозяйство служилого класса, представлявшего
собой до тех пор малодисциплинированную массу.
Если рядом с этими мерами припомним меры, приве­денные в «Стоглаве»,
относительно улучшения церковной администрации, поддержания церковного
благочиния и исправления нравов, — то поймем, что задуманный Гроз­ным и его
«радой» круг реформ был очень широк и по за­мыслу должен был обновить все
стороны московской жиз­ни. Но правительство Грозного не могло вполне успешно
вести преобразовательное дело по той причине, что в нем самом не было
согласия и единодушия. Уже в 1552—1553 гг. Грозный в официальной летописи
жалуется на бояр, что они «Казанское строение поотложиша», так как занялись
внутренней реформой, и что они не хотели служить его сы­ну, а передались на
сторону князя Владимира Андреевича. В 1557—1558 гг. у Грозного вышло
столкновение с боярами из-за Ливонской войны, которой, по-видимому, боярская
рада не желала. А в 1560 г., с кончиной жены Грозного Ана­стасии Романовны, у
Грозного с его советниками произо­шел прямой разрыв. Сильвестр и Адашев были
сосланы, попытки бояр их вернуть повели к репрессиям; однако эти репрессии
еще не доходили до кровавых казней. Гонения получили решительный и жестокий
характер только в свя­зи с отъездами («изменой») бояр. Заметив наклонность
не­довольных к отъездам, Грозный брал с бояр, подозревае­мых в желании
отъехать в Литву, обязательства не отъез­жать за поручительством нескольких
лиц; такими «поруч­ными грамотами» он связал все боярство. Но отъезды
не­довольных все-таки бывали, и в 1564 г. успел бежать в Лит­ву князь Андрей
Михайлович Курбский, бросив вверенные ему на театре войны войска и крепость.
Принадлежа к со­ставу «избранной рады», он пытался объяснить и оправ­дать
свой побег «нестерпимою яростию и горчайшею нена­вистью» Грозного к боярам
его стороны. Грозный ответил Курбскому обличительным письмом, в котором
противополагал обвинениям боярина свои обвинения против бояр. Обе стороны —
монарх, стремившийся «сам править», и князь-боярин, представлявший принцип
боярской оли­гархии, — обменялись мыслями с редкой откровенностью и
резкостью. Бестужев-Рюмин в своей «Русской Истории» первый выяснил, что в
этом вопросе о царской власти и притязаниях бояр-княжат основа была
династическая. По­томки старой русской династии, «княжата», превратив­шись в
служилых бояр своего сородича московского царя, требовали себе участия во
власти; а царь мнил их за про­стых подданных, которых у него «не одно сто», и
потому отрицал все их притязания. В полемике Грозного с Курб­ским вскрывался
истинный характер «избранной рады», которая, очевидно, служила орудием не
бюрократически-боярской, а удельно-княжеской политики, и делала огра­ничения
царской власти не в пользу учреждений (думы), а в пользу известной
общественной среды (княжат).
     Опричнина. Такой характер оппозиции привел Грозно­го к решимости
уничтожить радикальными мерами значе­ние княжат, пожалуй, даже и совсем их
погубить. Совокуп­ность этих мер, направленных на родовую аристократию,
называется опричниной. Суть опричнины состояла в том, что Грозный
применил к территории старых удельных кня­жеств, где находились вотчины
служилых князей-бояр, тот порядок, какой обыкновенно применялся Москвой в
заво­еванных землях. И отец, и дед Грозного, следуя москов­ской
правительственной традиции, при покорении Новго­рода, Пскова и иных мест
выводили оттуда наиболее вид­ных и для Москвы опасных людей в свои внутренние
обла­сти, а в завоеванный край посылали поселенцев из корен­ных московских
мест. Это был испытанный прием ассими­ляции, которой московский государственный
организм ус­ваивал себе новые общественные элементы. В особенности ясен и
действителен был этот прием в Великом Новгороде при Иване III и в Казани при
самом Иване IV. Лишаемый местной руководящей среды завоеванный край немедля
получал такую же среду из Москвы и начинал вместе с ней тяготеть к общему
центру — Москве. То, что удавалось с врагом внешним, Грозный задумал испытать с
врагом вну­тренним. Он решил вывести из удельных наследственных вотчин их
владельцев — княжат и поселить их в отдален­ных от их прежней оседлости местах,
там, где не было удельных воспоминаний и удобных для оппозиции усло­вий; на
место же выселенной знати он селил служебную мелкоту на мелкопоместных
участках, образованных из старых больших вотчин. Исполнение этого плана Грозный
обставил такими подробностями, которые возбудили не­доумение современников. Он
начал с того, что в декабре 1564 г. покинул Москву безвестно и только в январе
1565 г. дал о себе весть из Александровской слободы. Он грозил оставить свое
царство из-за боярской измены и остался во власти, по молению москвичей, только
под условием, что ему на изменников «опала своя класти, а иных казнити, и
животы их и статки (имущество) имати, а учинити ему на своем государстве себе
опришнину: двор ему себе и на весь свой обиход учинити особной». Борьба с
«изменою» была целью; опричнина же была средством. Новый двор Гроз­ного состоял
из бояр и дворян, новой «тысячи голов», ко­торую отобрали так же, как в 1550 г.
отобрали тысячу луч­ших дворян для службы по Москве. Первой тысяче дали тогда
подмосковные поместья; второй — Грозный дает по­местья в тех городах, «которые
городы поймал в опришни­ну»; это и были опричники, предназначенные сменить
опальных княжат на их удельных землях. Число опрични­ков росло, потому что
росло количество земель, забирае­мых в опричнину. Грозный на всем пространстве
старой удельной Руси, по его собственному выражению, «переби­рал людишек», иных
«отсылал», а других «принимал». В те­чение 20 последних лет царствования
Грозного опричнина охватила полгосударства и разорила все удельные гнезда,
разорвав связь «княженецких родов» с их удельными тер­риториями и сокрушив
княжеское землевладение. Княжа­та были выброшены на окраины государства,
остававшие­ся в старом порядке управления и носившие названия «земщины», или
«земского». Так как управление оприч-нинскими землями требовало сложной
организации, то в новом «дворе» Грозного мы видим особых бояр (думу), особых
«дворовых», дьяков, приказы, словом, весь прави­тельственный механизм,
параллельный государственному: видим особую казну, в которую поступают податные
пла­тежи с опричнинских земель. Для усиления средств оприч­нины Грозный
«поймал» в опричнину весь московский се­вер. Мало-помалу опричнина разрослась
до громадных размеров и разделила государство на две враждебных одна другой
половины. Ниже будут указаны последствия этой своеобразной «реформы» Грозного,
обратившего на свою землю приемы покорения чужих земель; здесь же заметим, что
прямая цель опричнины была достигнута, и всякая оппозиция сломлена. Достигалось
это не только системой принудительных переселений ненадежных людей, но и
ме­рами террора. Опалы, ссылки и казни заподозренных лиц, насилия опричников
над «изменниками», чрезвычайная распущенность Грозного, жестоко истязавшего
своих под­данных во время оргий, — все это приводило Москву в тре­пет и робкое
смирение перед тираном. Тогда еще никто не понимал, что этот террор больше
всего подрывал силы са­мого правительства и готовил ему жестокие неудачи вне и
кризис внутри государства. До каких причуд и странностей могли доходить
эксцессы Грозного, свидетельствует, с од­ной стороны, новгородский погром, а с
другой, вокняже-ние Симеона Бекбулатовича. В 1570 г. по какому-то подоз­рению
Грозный устроил целый поход на Новгород, по до­роге разорил Тверской уезд, а в
самом Новгороде из 6000 дворов (круглым счетом) запустошил около 5000 и
навсег­да ослабил Новгород. За то он «пожаловал», тогда же взял в опричнину
половину разоренного города и две новгород­ские пятины; а вернувшись в Москву,
опалился на тех, кто внушил ему злобу на новгородцев. В 1575 г. он сделал
«ве­ликим князем всея Руси» крещеного татарского «царя» (т. е. хана) Симеона
Бекбулатовича, а сам стал звать себя «князем московским». Царский титул как бы
исчез совсем, и опричнина стала «двором» московского князя, а «зем­ское» стало
великим княжением всея Руси. Менее чем че­рез год татарский «царь» был сведен с
Москвы на Тверь, а в Москве все стало по-прежнему. Можно не верить вполне тем
россказням о казнях и жестокостях Грозного, которы­ми занимали Европу западные
авантюристы, побывавшие в Москве; но нельзя не признать, что террор, устроенный
Грозным, был вообще ужасен и подготовлял страну к сму­те и междоусобию. Это
понимали и современники Грозно­го; например, Иван Тимофеев в своем «Временнике»
гово­рит, что Грозный, «божиими людьми играя», разделением своей земли сам
«прообразовал розгласие» ее, т. е. смуту.
Ливонская война. Параллельно внутренней ломке и борьбе с 1558 г. шла у
Грозного упорная борьба за балтий­ский берег. Балтийский вопрос был в то
время одной из са­мых сложных международных проблем. За преобладание на
Балтике спорили многие прибалтийские государства, и старание Москвы стать на
морском берегу твердой ногой поднимало против «московитов» и Швецию, и
Польшу, и Германию. Надобно признать, что Грозный выбрал удач­ную минуту для
вмешательства в борьбу. Ливония, на которую он направил свой удар,
представляла в ту пору, по удачному выражению, страну антагонизмов. В ней шла
ве­ковая племенная борьба между немцами и аборигенами края — латышами, ливами
и эстами. Эта борьба принима­ла нередко вид острого социального столкновения
между пришлыми феодальными господами и крепостной тузем­ной массой. С
развитием реформации в Германии религи­озное брожение перешло и в Ливонию,
подготовляя секу­ляризацию орденских владений. Наконец, ко всем прочим
антагонизмам присоединялся и политический: между вла­стями Ордена и
архиепископом рижским была хрониче­ская распря за главенство, а вместе с тем
шла постоянная борьба с ними городов за самостоятельность. Ливония, по
выражению Бестужева-Рюмина, «представляла собой ми­ниатюрное повторение
Империи без объединяющей вла­сти цезаря». Разложение Ливонии не укрылось от
Грозно­го. Москва требовала от Ливонии признания зависимости и грозила
завоеванием. Был поднят вопрос о так называе­мой Юрьевской (Дерптской) дани.
Из местного обязатель­ства г. Дерпта платить за что-то великому князю
«пошли­ну» или дань Москва сделала повод к установлению своего патроната над
Ливонией, а затем и для войны. В два года (1558—1560) Ливония была
разгромлена московскими войсками и распалась. Чтобы не отдаваться ненавистным
московитам, Ливония по частям поддалась другим сосе­дям: Лифляндия была
присоединена к Литве, Эстляндия — к Швеции, о. Эзель — к Дании, а Курляндия
была секуля­ризирована в ленной зависимости от польского короля. Литва и
Швеция потребовали от Грозного, чтобы он очи­стил их новые владения. Грозный
не пожелал, и, таким об­разом , война Ливонская с 1560 г. переходит в войну
Литов-скую и Шведскую.
Эта война затянулась надолго. Вначале Грозный имел большой успех в Литве: в
1563 г. он взял Полоцк, и его вой­ска доходили до самой Вильны, В 1565—1566
гг. Литва го­това была на почетный для Грозного мир и уступала Моск­ве все ее
приобретения. Но земский собор 1566 г. высказал­ся за продолжение войны с
целью дальнейших земельных приобретений: желали всей Ливонии и Полоцкого
повета к г. Полоцку. Война продолжалась вяло. Со смертью пос­леднего Ягеллона
(1572), когда Москва и Литва были в пе­ремирии, возникла даже кандидатура
Грозного на престол Литвы и Польши, объединенных в Речь Посполитую. Но
кандидатура эта не имела удачи: избран был сперва Генрих Валуа, а затем
(1576) — семиградский князь Стефан Бато-рий (по-московски «Обатур»). С
появлением Батория кар­тина войны изменилась. Литва из обороны перешла в
на­ступление. Баторий взял у Грозного Полоцк (1579), затем Великие Луки
(1580) и, внеся войну в пределы Московско­го государства, осадил Псков
(1581). Грозный был побеж­ден не потому только, что Баторий имел воинский
талант и хорошее войско, но и потому еще, что к данному времени у Грозного
иссякли средства ведения войны. Вследствие внутреннего кризиса, поразившего в
то время Московское государство и общество, страна, по современному
выраже­нию, «в пустошь изнурилась и в запустение пришла». О свойствах и
значении этого кризиса будет речь ниже; те­перь же заметим, что тот же
недостаток сил и средств пара­лизовал успех Грозного и против шведов в
Эстляндии. Не­удача Батория под Псковом, который геройски защищал­ся,
дозволила Грозному, при посредстве папского посла иезуита Поссевина (Antonius
Possevinus), начать перегово­ры о мире. В 1582 г. был заключен мир (точнее,
перемирие на 10 лет) с Баторием, которому Грозный уступил все свои завоевания
в Лифляндии и Литве, а в 1583 г. Грозный по­мирился и со Швецией на том, что
уступил ей Эстляндию и сверх того свои земли от Наровы до Ладожского озера по
берегу Финского залива (Иван-город. Ям, Копорье, Оре­шек, Корелу). Таким
образом борьба, тянувшаяся четверть века, окончилась полной неудачей. Причины
неудачи на­ходятся, конечно, в несоответствии сил Москвы с постав­ленной
Грозным целью. Но это несоответствие обнаружи­лось позднее, чем Грозный начал
борьбу: Москва стала клониться к упадку только с 70-х годов XVI в. До тех же
пор ее силы казались громадными не только московским пат­риотам, но и врагам
Москвы. Выступление Грозного в борьбе за Балтийское поморье, появление
русских войск у Рижского и Финского заливов и наемных московских ка­перских
судов на Балтийских водах поразило среднюю Ев­ропу. В Германии «московиты»
представлялись страшным врагом; опасность их нашествия расписывалась не
только в официальных сношениях властей, но и в обширной лету­чей литературе
листков и брошюр. Принимались меры к тому, чтобы не допускать ни московитов к
морю, ни евро­пейцев в Москву и, разобщив Москву с центрами европей­ской
культуры, воспрепятствовать ее политическому уси­лению. В этой агитации
против Москвы и Грозного из­мышлялось много недостоверного о московских
нравах и деспотизме Грозного, и серьезный историк должен всегда иметь в виду
опасность повторить политическую клевету, принять ее за объективный
исторический источник.
К тому, что сказано о политике Грозного и событиях его времени, необходимо
прибавить упоминание о весьма известном факте появления английских кораблей в
устьях С. Двины и о начале торговых сношений с Англией (1553— 1554), а также
о завоевании Сибирского царства отрядом строгановских Казаков с Ермаком во
главе (1582—1584). И то и другое для Грозного было случайностью; но и тем и
другим московское правительство сумело воспользоваться. В 1584 г. на устьях
С. Двины был устроен Архангельск, как морской порт для ярмарочного торга с
англичанами, и ан­гличанам была открыта возможность торговых операций на всем
русском севере, который они очень быстро и от­четливо изучили. В те же годы
началось занятие Западной Сибири уже силами правительства, а не одних
Строгано­вых, а в Сибири были поставлены многие города со «столь­ным»
Тобольском во главе.
     Южная граница. В самое мрачное и жестокое время правления Грозного, в
70-х годах XVI столетия, москов­ское правительство поставило себе большую и
сложную за­дачу — устроить заново охрану от татар южной границы го­сударства,
носившей название «берега», потому что долго эта граница совпадала на деле с
берегом средней Оки. В се­редине XVI в. на восток и на запад от этого берега
средней Оки, под прикрытием старинных крепостей на верхней Оке, «верховских» и
рязанских, население чувствовало се­бя более или менее в безопасности; но между
верхней Окой и верхним Доном и на реках Упе, Проне и Осетре русские люди до
последней трети XVI в. были предоставлены соб­ственному мужеству и счастью.
Алексин, Одоев, Тула, За­райск и Михайлов не могли дать приют и опору
поселенцу, который стремился поставить свою соху на тульском и пронском
черноземе. Не могли эти крепости и задержи­вать шайки татар в их быстром и
скрытом движении к бе­регам средней Оки. Надо было защитить надежным обра­зом
население окраины и дороги внутрь страны, в Замо-сковье. Московское
правительство берется за эту задачу. Оно сначала укрепляет места по верховьям
Оки и Дона, за­тем укрепляет линию реки Быстрой Сосны, переходит на линию
верхнего Сейма и, наконец, занимает крепостями течение реки Оскола и верховье
Северного (или Северско-го) Донца. Все это делается в течение всего четырех
десяти-летий, с энергической быстротой и по известному плану, который легко
открывается позднейшему наблюдателю, несмотря на скудость исторического
материала для изуче­ния этого дела.
Порядок обороны южной границы Московского госу­дарства был таков. Для
отражения врага строились крепо­сти и устраивалась урепленная пограничная
черта из валов и засек, а за укреплениями ставились войска. Для наблюде­ния
же за врагом и для предупреждения его нечаянных на­бегов выдвигались в «поле»
за линию укреплений наблю­дательные посты — «сторожи» и разъезды — «станицы».
Вся эта сеть укреплений и наблюдательных пунктов мало-помалу спускалась с
севера на юг, следуя по тем полевым дорогам, которые служили и отрядам татар.
Преграждая эти дороги засеками и валами, затрудняли доступы к бро­дам через
реки и ручьи и замыкали ту или иную дорогу кре­постью, место для которой
выбиралось с большой осмот­рительностью, иногда даже в стороне от татарской
дороги, но так, чтобы крепость командовала над этой дорогой. Ка­ждый шаг на
юг, конечно, опирался на уже существовав­шую цепь укреплений; каждый город,
возникавший на «поле», строился трудами людей, взятых из других «украинских»
и «польских» (полевых) городов, населялся ими же и становился по службе в
тесную связь со всей сетью прочих городов. Связь эта поддерживалась не одними
во­енно-административными распоряжениями, но и всем складом боевой порубежной
жизни. Весь юг Московского государства представлял собой один хорошо
организован­ный военный округ.
В этом военном округе все правительственные дейст­вия и весь склад
общественной жизни определялись воен­ными потребностями и имели одну цель —
народную обо­рону. Необычная планомерность и согласованность меро­приятий в
этом отношении являлась результатом «общего совета» — съезда знатоков южной
окраины, созванных в Москву в 1571 г. и работавших под руководством бояр, кн.
М. И. Воротынского и Н. Р. Юрьева. Этим советом и был выработан план защиты
границ, приноровленный к местным условиям и систематически затем исполненный
на деле. Свойства врага, которого надлежало здесь остере­гаться и с которым
приходилось бороться, были своеобраз­ны: это был степной хищник, подвижной и
дерзкий, но в то же время нестойкий и неуловимый. Он «искрадывал» русскую
украйну, а не воевал ее открытой войной; он поло-нил, грабил и пустошил
страну, но не завоевывал ее; он держал московских людей в постоянном страхе
своего на­бега, но в то же время не пытался отнять навсегда или даже временно
присвоить земли, на которые налетал внезапно, но короткой грозой. Поэтому
столь же своеобразны были и формы украинкой организации, предназначенной на
борьбу с таким врагом. Ряд крепостей стоял на границе; в них жил постоянный
гарнизон и было приготовлено место для окрестного населения, на тот случай,
если ему при на­шествии врага будет необходимо и возможно, по времени,
укрыться за стены крепости. Из крепостей рассылаются разведочные отряды для
наблюдения за появлением татар, а в определенное время года в главнейших
крепостях соби­раются большие массы войск в ожидании крупного набега
крымского «царя». Все мелочи крепостной жизни, все мар­шруты разведочных
партий, вся «береговая» или «польная» служба, как ее называли, — словом, вся
совокупность обо­ронительных мер определена наказами и «росписями». Са мым
мелочным образом заботятся о том, чтобы быть «усто-рожливее», и предписывают
крайнюю осмотрительность. А между тем, несмотря на опасности, на всем
пространст­ве укрепленной границы живет и подвигается вперед, все южнее,
земледельческое и промышленное население; оно не только без разрешения, но и
без ведома власти оседает на новых землицах, в своих «юртах», пашенных
заимках и зверопромышленных угодьях. Стремление московского населения на юг
из центра государства было так энергич­но, что выбрасывало наиболее
предприимчивые элементы даже вовсе за границу крепостей, где защитой
поселенца была уже не засека или городской вал, а природные «кре­пости»:
лесная чаща и течение лесной же речки. Недоступ­ный конному степнику-
грабителю, лес для русского посе­ленца был и убежищем и кормильцем.
Рыболовство в лес­ных озерах и реках, охота и бортничество привлекло
посе­ленцев именно в леса. Один из исследователей заселения нашего «поля»
(Миклашевский), отмечая расположение поселков на украине по рекам и лесам,
справедливо гово­рит, что «русский человек, передвигавшийся из северных
областей государства, не поселялся в безлесных местно­стях; не лес, а степь
останавливала его движение». Таким образом, рядом с правительственной заимкой
«поля» про­исходила и частная. И та и другая, изучив свойства врага и
средства борьбы с ним, шли смело вперед; и та и другая Держались рек и
пользовались лесными пространствами для обороны дорог и жилищ: тем чаще
должны были встре­чаться и влиять друг на друга оба колонизаторских
движе­ния. И действительно, правительство часто настигало по­селенцев на их
«юртах», оно налагало свою руку на частно-заимочные земли, оставляло их в
пользовании владельцев уже на поместном праве и привлекало население вновь
за­нятых мест к официальному участию в обороне границы. Оно в данном случае
опиралось на ранее сложившуюся здесь хозяйственную деятельность и
пользовалось уже су­ществовавшими здесь общественными силами. Но, в свою
очередь, вновь занимаемая правительством позиция ста­новилась базисом
дальнейшего народного движения в «по­ле»: от новых крепостей шли далее новые
заимки. Подоб- ; ным взаимодействием всего лучше можно объяснить тот
изумительно быстрый успех в движении на юг московско­го правительства, с
которым мы ознакомились на предше-ствуюших страницах. Остерегаясь общего
врага, обе силы, и общество и правительство, в то же время как бы напере­рыв
идут ему навстречу и взаимной поддержкой умножа­ют свои силы и энергию.
Знакомясь с делом быстрой и си­стематической заимки «дикого поля», мы
удивляемся то­му, что и это широкое предприятие организовалось и вы­полнялось
в те годы, когда, по привычным представлени­ям, в Москве существовал лишь
террор «умалишенного ти­рана».
Оценка Грозного. Таков краткий обзор фактов деятель­ности Грозного. Эти факты
не всегда нам известны точно; не всегда ясна в них личная роль и личное
значение самого Грозного. Мы не можем определить ни черт его характера, ни
его правительственных способностей с той ясностью и положительностью, какой
требует научное знание. Отсюда - ученая разноголосица в оценке Грозного.
Старые исто­рики здесь были в полной зависимости от разноречивых ис­точников.
Кн. Щербатов сознается в этом, говоря, что Грозный представляется ему «в
столь разных видах», что «часто не единым человеком является». Карамзин
разноре­чие источников относит к двойственности самого Грозного и думает, что
Грозный пережил глубокий внутренний пере­лом и падение. «Характер Иоанна,
героя добродетели в юности, неистового кровопийцы в летах мужества и
старо­сти, есть для ума загадка», — говорит он. Позже было выяс­нено
пристрастие отзывов о Грозном, как шедших с его сто­роны, от официальной
московской письменности, так и враждебных ему, своих и иноземных. Историки
пытались, учтя это одностороннее пристрастие современников, осво­бодиться от
него и дать свое освещение личности Грозною Одни стремились к психологической
характеристике Ива­на. Они рисовали его или с чертами идеализации, как пере
довую непонятую веком личность (Кавелин), или как чело­века малоумного
(Костомаров) и даже помешанного (М. Ковалевский). Более тонкие характеристики
были даны Ю. Самариным, подчеркнувшим несоответствие умственных сил Грозного
с слабостью его воли, и И. Н. Ждановым, который считал Грозного умным и
талантливым, но «неудав­шимся» и потому болезненно раздраженным человеком.
Все такого рода характеристики, даже тогда, когда они ост­роумны, красивы и
вероподобны, все-таки произвольны: личный характер Грозного остается
загадкой. Тверже стоят re отзывы о Грозном, которые имеют в виду определить
его политические способности и понять его государственное значение. После
оценки, данной Грозному Соловьевым, Бестужевым-Рюминым и др., ясно, что мы
имеем дело с крупным дельцом, понимавшим политическую обстановку и способным
на широкую постановку правительственных задач. Одинаково и тогда, когда с
«избранной радой» Гроз­ный вел свои первые войны и реформы, и тогда, когда
позд­нее, без «рады», он совершал свой государственный перево­рот в
опричнине, брал Ливонию и Полоцк и колонизовал «дикое поле», — он выступает
перед нами с широкой про­граммой и значительной энергией. Сам ли он ведет
свое правительство или только умеет выбрать вожаков, — все равно: это
правительство всегда обладает необходимыми политическими качествами, хотя не
всегда имеет успех и удачу. Недаром шведский король Иоанн, в
противополож­ность Грозному, называл его преемника московским сло­вом
«durak», отмечая, что со смертью Грозного в Москве не стало умного и сильного
государя.